Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

создать балладу в духе Льюиса («Оскар Альвский» в сборнике «Часы досуга», 1807), с иронией изобразил торжество эстетики ужаса:А ты, о Льюис, о поэт гробов!Парнас кладбищем сделать ты готов.Ведь в кипарис уж лавр твой превратился;Ты в царстве Аполлона подрядилсяВ могильщики… Стоишь ли ты, поэт,А вкруг тебя, покинув вышний свет,Толпа теней ждет родственных лобзаний,Или путем стыдливых описанийВлечешь к себе сердца невинных дам, —Всегда, о член парламента, воздамТебе я честь! Рождает ум твой смелыйРой призраков ужасных, в саван белыйЗакутанных… Идут на властный зовИ ведьмы старые, и духи облаков,Огня, воды, и серенькие гномы,Фантазии расстроенной фантомы, —Все, что дало тебе такой почет,За что с тобой прославлен Вальтер Скотт[112].

Восхитительно непоследовательная рецензия Вальтера Скотта на роман «Роковая месть, или Семья Монторио» (1810) – не только позволяет нам удачно перейти от Льюиса к Мэтьюрину, но и дает яркий срез популярных читательских предпочтений эпохи. Бытовало мнение, что журнал Quarterly Review чересчур серьезен и тяжеловесен. Сам Скотт отмечал, что в нем «не было ни одной из тех легких и воздушных статей, которые молодая леди могла бы читать, пока укладывает волосы». Стремясь оживить имидж журнала, писатель любезно взялся за разбор ряда «мимолетных и недолговечных произведений» своего времени. Тщательно ознакомившись с целой грудой романов, Скотт с горечью констатировал: чтение поверхностных текстов способно так же изнурить дух и терпение, как и кропотливые алгебраические расчеты. Критикуя авторов готических романов, он не осуждает их за излишнюю пышность изложения – этот недостаток он считает простительным. Главным пороком он называет однообразие, которое, по его мнению, уже граничит со «смертным грехом». «Мы побывали в череде замков, каждый из которых именовался Иль Кастелло[113]; повстречали не одного капитана кондотьеров; то и дело слышали возгласы „Санта-Мария!“ и „Дьяболо!“; при свете угасающей лампы в комнате, украшенной гобеленами, прочли десятки легенд – таких же дурацких, как и главный сюжет; обследовали столько заброшенных помещений, что их хватило бы на вместительную казарму; увидели столько мерцающих огней, что ими можно было бы достойно осветить целое здание». Сэра Вальтера Скотта было нелегко довести до утомления, и дебри художественного вымысла начала XIX века, в которые ему пришлось погрузиться, в полной мере заслуживают его сатиры. Такие писательницы, как мисс Сара Уилкинсон и миссис Элиза Парсонс, чьи книги столетие назад пользовались бешеной популярностью у посетителей библиотек, сознательно создавали пресную мешанину из собственных прежних сочинений и упражнялись в безобидном обмане, подавая свои безвкусные блюда под новыми броскими заголовками. Еще в 1802 году автор Annual Review высказывал недовольство, критикуя сборник «Рассказы о суевериях и рыцарстве»:

Одно из существенных возражений против подобных модных вымыслов заключается в том, что их образы по своей сути отталкивающе чудовищны. Нас беспрестанно преследуют мрачные картины: завывающий глухой ветер, руки, холодные, как глина, лязганье цепей и тиканье часов и прочие столь же гнетущие детали.

Готические повести нередко издавались в формате брошюр ценой в шесть пенсов; их оживляли ксилографии, грубо намалеванные желтым, синим, зеленым и красным. Благодаря таким украшениям эти книжки продавались тысячами. Как поясняет Медвин в биографии Шелли, для читателей позапрошлого столетия «синяя книга» означала не статистический сборник[114], а доступный «шестипенсовый бульварный роман»[115]. Пресловутое издательство Minerva Press ориентировалось на более обеспеченную аудиторию, и говорили, что оно распродало две тысячи экземпляров романа миссис Беннетт «Нищенка и ее благодетели» уже в день выхода книги из печати – при цене в тридцать шесть шиллингов за семитомное издание. Сэмюэл Роджерс вспоминал, что глава этого издательства Лейн разъезжал в карете с двумя лакеями, щеголявшими золотыми кокардами[116]. Вальтер Скотт, критикуя готическую прозу, избегал называть имена авторов, однако в числе разобранных им произведений, вероятно, присутствовали: около шестидесяти сочинений миссис Парсонс; возможно, пара работ мисс Уилкинсон с броскими заглавиями – «Монастырь Сент-Клер, или Призрак убитой монахини» и «Монастырь кающихся грешниц, облаченных в серое, или Монахиня-отступница»; роман миссис Генриетты Рувьер «Взгляд на наших предков» (1807), посвященный эпохе правления короля Стефана (опубликован в тот же год, что и «Монторио»). В предисловии госпожа Рувьер «выражает надежду, что, опираясь на записи и документы, ей удалось воссоздать пусть неяркий, но достоверный облик описываемой эпохи; подход ее сравним со взглядом сквозь тусклое, однако не искажающее и не обесцвечивающее стекло, сквозь которое можно увидеть предков»; тем не менее ее роман лишен того художественного колорита, которым госпожа Радклиф, ее литературная предшественница, умела оживить прошлое. Более того, стиль повествования настолько туманен, что созданные автором образы скорее скрывают суть, нежели раскрывают ее – подобно непрозрачному стеклу, скрадывающему очертания. Пытаясь изобразить наступление сумерек – излюбленного часа авторов любовных романов, писательница прибегает к высокопарному переложению «Элегии» Грея:

Серые тени осеннего вечера медленно наползали на горизонт, постепенно сгущая краски окружающего мира. Наконец мерцающая пелена окутала землю, скрыв от взгляда привычные очертания и оставив лишь догадки о границах видимого.

Приключения Аделаиды и ее возлюбленного Уолтера Глостера настолько монотонны и утомительны, что Скотт, по всей видимости, предпочел оставить их многочисленные перипетии на откуп воображению читателя. Узнать названия прочих романов, которые, возможно, довелось бегло просмотреть Скотту, желающие могут из таких источников, как «Живые авторы» (1817) или четырехтомный труд Уоттса «Библиотека Британника» (1824). Примечательно, что заглавия зачастую куда занимательнее содержания. К примеру, название «Полночные ужасы, или Дочь разбойника» пробуждает интерес – особенно если вспомнить, как Генри Тилни уверял, что при чтении «Удольфских тайн» «волосы у него всегда вставали дыбом». Однако сюжет, несмотря на эффектный мотив блуждающего огненного шара, указывающего путь по лабиринтам готического замка, повергает скорее в дремоту, нежели в трепет. Популярность монаха из романа Льюиса породила целую череду подражаний с персонажами-монахами: «Новый монах» (автор – некий Р. С., эсквайр); «Монах из Мадрида» Джорджа Мура (1802); «Кровавый монах из Удольфо» Т. Дж. Хорсли Кертиса; «Манфрони, или Однорукий монах» (история, как и сюжеты об Абеллино, венецианском убийце, и Ринальдо Ринальдини, была заимствована «Дж. Дж.» из библиотеки мисс Флиндерс[117]); «Доброжелательный монах» Теодора Мелвилла (1807) – своего рода антипод мрачных образов. Не менее обширен список героинь-монахинь: «Монахиня из монастыря Святого Омера» Розы Матильды, «Монахиня из монастыря Мизерикордия» мисс Софии Фрэнсис (1807) и «Монахиня-отступница» мисс Уилкинсон. Такого количества хватило бы, чтобы заполнить целый монастырь. Возможно, «Монастырь кающихся грешниц, облаченных в серое» подошел бы им в качестве обители – хотя, по словам Крабба, это были «девушки, которых не укротит ни один монастырь». Венецианский убийца Льюиса перекочевал в иные края: в Шотландию – в романе «Таинственный убийца, или Святилище Святой Альстисы, каледонская легенда»; в Австрию – в романе «Убийца в Богемии,