Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

Мельмоту. Будучи сыном великого герцога, он вынужден принять монашеский сан ради спасения чести матери. В подробностях, которыми Мэтьюрин явно наслаждается, Алонсо описывает ужасы испанских монастырей. Сбежав через подземный ход, он преследует отцеубийцу, который попутно раскрывает ему жуткую историю о двух влюбленных, замурованных заживо. План побега срывается, и Алонсо оказывается в застенках инквизиции. Там Скиталец – обладающий сверхъестественной способностью проникать куда угодно – предлагает ему свободу на невыразимо тяжких условиях. Монсада отвергает соблазн, бежит во время масштабного пожара и замечает незнакомца на крыше пылающего здания. Найдя убежище у одного еврея, он вскоре вынужден скрыться через подземный ход, где встречает Адонию – другого еврея, который берет его секретарем и поручает переписать некую важную рукопись. Это открывает Мэтьюрину долгожданную возможность представить «Повесть об индийских островитянах». Наиболее яркой частью «Мельмота» становится история Иммали: на ее необитаемом острове появляется Скиталец, маскируясь под влюбленного искусителя. В иных сюжетах незнакомец действовал молча, полагаясь лишь на гипнотический блеск глаз; здесь же он обрушивает на Иммали потоки красноречия, рассуждая о грехах и безумии человечества. Не будь она таким «дитятей природы» и лучше знай Шекспира, она, вероятно, воскликнула бы: «Если у тебя есть новости, прошу тебя, говори по-человечески». Когда Иммали переправляют в Испанию и она вновь обретает данное при крещении имя Исидора, Мельмот следует за ней. Их ночные беседы через решетку посвящены природе истинной любви. В конце концов мрачный влюбленный убеждает Исидору стать его женой. Их полуночная свадьба разворачивается на необычном фоне: по узкой крутой тропе они подходят к разрушенной часовне, где их соединяет рука, «холодная, как рука смерти».

Параллельно дон Франсиско – отец Исидоры – останавливается на ночлег в гостинице, где незнакомец рассказывает ему «Повесть о семье Гусмана». В ней искуситель испытывает отца, чья семья гибнет от голода, но тот не поддается соблазну богатства. Мэтьюрин с поразительной силой показывает нравственное падение старика Вальберга под гнетом нищеты. В финале дон Франсиско погружается в глубокий сон, но его резко пробуждает незнакомец с пугающим взглядом, настаивая, чтобы Франсиско стал его попутчиком, и вопреки протестам собираясь поведать ему еще одну историю. Пролог к «Повести о двух влюбленных» отличается почти чосеровским юмором:

Он напряг все силы, чтобы преодолеть этот страх и вести себя с должной учтивостью, и приготовился выслушать историю, на которую собеседник его не раз намекал в разговоре и которую ему, как видно, очень хотелось рассказать. Намеки эти пробудили в Альяге малоприятные воспоминания, но он видел, что избежать этого все равно не удастся, и, набравшись мужества, стал слушать. «Я бы никогда не позволил себе, сеньор, – сказал незнакомец, и на лице его появилось выражение проникновенного участия, какого Альяга до этого ни разу не замечал, – я бы не позволил себе навязывать вашему вниманию историю, которая сама по себе вряд ли может быть вам особенно интересна, если бы не считал, что она послужит вам предостережением – действенным и спасительным, сколь бы оно ни было страшно»[133].

На этот скрытый намек дон Франсиско реагирует бурной вспышкой брани, однако его мгновенно останавливает улыбка незнакомца – «она поведала о вещах куда более мрачных и горьких, нежели самое свирепое выражение, когда-либо искажавшее человеческое лицо». Лишенный дара речи дон Франсиско вынужден внимать, и незнакомец не упускает шанса развернуть перед ним утомительно-длинный рассказ, переплетенный с историей семьи из Шропшира и реальными событиями прошлого. В этой повести Скиталец предстает перед девушкой, чей возлюбленный лишился рассудка, и обещает вернуть ему разум – при условии, что она примет его требования. Однако и на сей раз искуситель остается ни с чем. Повествование тянется так монотонно, что мы невольно сочувствуем дону Франсиско и мечтаем, чтобы он нашел способ осадить назойливого собеседника. В финале Франсиско лишь раздраженно бормочет: «Ума не приложу, чего ради этот человек навязывает мне свое общество, пристает ко мне со всякими рассказами, которые имеют ко мне не больше отношения, чем, скажем, легенда о Сиде, и в которых, может быть, так же мало правды, как в „Песни о Роланде“…» – но рассказчик не останавливается на достигнутом. Он переходит к истории, которая задевает дона Франсиско за живое, – к судьбе Исидоры, его родной дочери, – и призывает отца срочно спасти ее. Дон Франсиско неспешно добирается до столицы и, оказавшись в Мадриде, отдает Исидору против ее воли в жены Монтилье. Мельмот не нарушает обещания и появляется на свадьбе. Жених убит. Исидора и ее дитя от Мельмота встречают конец в тюрьме инквизиции, она бормочет: «В раю! Пусть только он будет там!»; насколько можно судить, дойдя до конца истории, этому не суждено случиться.

Монсада и Джон Мельмот, которых читатель оставил в Ирландии в начале романа, вновь сталкиваются со Скитальцем – на сей раз в его последний земной час. Скиталец признается в своем поражении: «Я исходил весь мир и не нашел ни одного человека, который, ради того чтобы обладать этим миром, согласился бы погубить свою душу». Его слова перекликаются с проповедью, вдохновившей Мэтьюрина на создание романа. Подобно спутникам доктора Фауста, герои внимают страшным звукам, исходящим из комнаты, где Скиталец сражается с последними судорогами смерти. Утром комната пуста, но на утесе у моря лежит шейный платок – тот самый, что носил Скиталец. «Мельмот и Монсада с невыразимым ужасом поглядели друг на друга и медленно пошли к дому».

Этот необычный роман, подобно «Монторио», во многом опирается на традиции, заложенные миссис Радклиф, а также на «Монаха» Льюиса. Персонаж Иммали, судя по имени, представляет собой переосмысленный образ Эмилии – с той лишь разницей, что у нее вместо лютни в руках клёст на плече. Элементы монастырских ужасов явно восходят к «Монаху». Легенда о розенкрейцерах из «Сен-Леона» могла послужить Мэтьюрину источником вдохновения, однако его трактовка значительно более оригинальна и впечатляюща по сравнению с версией Годвина. Параллели с легендой о Вечном жиде очевидны и не требуют дополнительных доказательств. Существенное влияние на сюжет оказали «Трагическая история доктора Фауста» Марло и первая часть «Фауста» Гете. Заключительные сцены явно перекликаются с финалом трагедии Марло. Тем не менее, не отрицая все эти литературные отсылки, нельзя не отметить, что они лишь усиливают достоинство произведения Мэтьюрина: из множества разнородных элементов ему удалось создать по-настоящему самобытный роман. «Мельмот» – не механическое смешение чужих сюжетов, а порождение мрачного воображения, которое долго питалось страшным и зловещим. Проникнутый величием своей темы Мэтьюрин выбирает торжественный возвышенный слог. Порой он бывает напыщенным, но временами его риторические ходы неожиданно мощны:

Осень была на исходе; тяжелые тучи с утра до вечера медленно