Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

и уныло тянулись по небу и такой же тоской отзывались в душе человека и в каждом часе прожитой им жизни. Не упало ни одной капли дождя; тучи уходили прочь, затаив угрозу, как военные корабли, проведавшие, что противник сильнее, чем можно было думать, и возвращавшиеся за подкреплением, чтобы нанести потом новый удар, который неминуемо его сломит.

Он испытывает удовольствие от выстраивания эффектных нестандартных фраз наподобие: «Ночью все краски стираются, а отчаяние не различает дней», или «Минуты – часы в ночном кошмаре ужаса», или «Они не смеют открыть друг другу страшную правду, которая в сущности уже перестала быть тайной, но мысль о которой так тягостна им, что они предпочитают молчать. Любые слова выглядят кощунством перед этим молчаливым и незримым богом, который в минуты охватившего нас безнадежного отчаяния ниспосылает нам тишину».

Усиливая выразительность, Мэтьюрин предельно внимательно подходит к выбору сравнений:

Замки́-то никуда не годились, а ключи все проржавели, и когда их поворачивали в скважине, то скрипели они так, что казалось, будто это стенают души грешников»; «Несмотря на все мое старание, огонь лампады уменьшался, колебался, вспыхивал бледным светом, как улыбка отчаяния, и наконец угас… Я следил за этим светом, как за последними биениями умирающего сердца, как за содроганиями духа, готовящегося покинуть нас навеки.

В «Мельмоте» отсутствуют спокойные эпизоды и статичные образы – все намеренно усилено, гиперболизировано, деформировано. Тучи стремительно несутся по небу, а луна озаряет пространство «внезапным и ужасающим сиянием молнии». Ливень идет «самый сильный из всех, когда-либо обрушивавшихся на землю». Даже шаги Мельмота, ступающего по ветхим камням, «почти спорят с громом». Автор сознательно использует резкие, порой грубые слова и часто выделяет текст курсивом. Все это – признаки его решительного намерения произвести на читателя сильное, даже шокирующее впечатление, невзирая на условности.

Дар психологической проницательности уже различался в «Монторио», а в «Мельмоте Скитальце» он достигает нового уровня. Девиз Мэтьюрина – «Эмоции – это мои события» – определяет его подход: он с недюжинным мастерством изображает и душевные, и телесные муки. Вспомним, как Монсада и его спутник замерли в томительном ожидании ночи, чтобы бежать из монастыря, – в этом эпизоде оживает сама суть «вневременного дня», его гнетущая однообразность. Или взглянем на Исидору: как постепенно гаснет ее воля, как она сдается под нескончаемыми попытками навязать ей ненавистный брак. В такие моменты Мэтьюрин заставляет нас восхититься зоркостью своего психологического зрения: «Покамест люди еще думают, что им есть смысл нас мучить, у нас остается какое-то ощущение собственного достоинства, пусть даже тягостное для нас, пусть иллюзорное».

«Мельмот» оставляет неизгладимое впечатление благодаря трем ключевым достоинствам автора: умению изображать глубокие бурные переживания, мастерству в создании пронзительных сцен ужаса и таланту излагать мысли в изысканных, ритмически выверенных речевых конструкциях. Несмотря на определенные несовершенства, Мэтьюрин по праву считается крупнейшим и завершающим представителем готической литературной традиции.

Frontispiece by Isaac Taylor and Isaac Taylor Jr. for Vathek, 1816

Глава IV

«Восточная повесть об ужасе». Бекфорд

«Историю халифа Ватека» Бекфорда, написанную на французском, перевел на английский преподобный Сэмюэл Хенли, который с безрассудной смелостью и выпустил ее – утверждая, что это перевод с арабского, – в 1786 году, прежде чем вышел французский оригинал. Французская версия увидела свет лишь в 1787 году в Лозанне и Париже. Интерес к восточной литературе в Европе возник в начале XVIII века. Толчком послужили масштабные переводы Галлана: «Тысяча и одна ночь» (1704–1717), «Турецкие сказки» (1708) и «Персидские сказки» (1714) – Эти произведения были переведены на английский в эпоху правления королевы Анны. Вскоре на английский стали активно переводить и псевдопереводы французских авторов. Например, Гелетт выпустил «Китайские сказания», «Могольские сказания», «Татарские сказания» и «Перуанские сказания», а Жан-Поль Биньон представил «Приключения Абдаллы». Восточная тематика стремительно вошла в моду: писатели охотно использовали ее как обертку для изложения моральных и философских идей. Со временем восточный колорит поблек. Он превратился в выцветший гобелен, на фоне которого мелькали бледные фигуры с экзотическими именами, но с привычками и нравственными установками англичан. Среди наиболее известных и популярных англо-восточных произведений того времени можно назвать: «Видение Мирзы» Аддисона (1711), «Расселас» Джонсона (1759) и различные эссе в The Rambler, «Алморан и Хамет» доктора Хоксворта (1761), «Солиман и Альмена» Лэнгхорна (1762), «Рассказы о гениях» Ридли (1764) и «История Нурджахада» миссис Шеридан (1767). Все они стремились донести до читателя определенные нравственные истины. Бекфорд, питавший стойкую неприязнь к скучным и занудным людям, чувствовал себя стесненно в этой тягостной атмосфере. То, что его буйная фантазия вообще расцвела на английской почве, – пожалуй, один из самых поразительных фактов. Вероятно, замысел «Ватека» возник у Бекфорда под влиянием остроумных восточных рассказов графа Антуана Гамильтона и Вольтера. Образ халифа, жаждущего постичь все, вплоть до несуществующих наук, выдержан в духе французских сатириков, которые превращали восточную пышность в изящную насмешку. Но Бекфорд, пораженный благоговением перед мрачным великолепием собственного видения чертогов Иблиса, отбросил легкомыслие первоначального замысла и обратился к возвышенной торжественности.

Творческий ум Бекфорда был настолько насыщен сокровищами восточных преданий, что неизбежно изливал как давно известные, так и вновь рожденные образы, при этом все, что проходило сквозь перегонный куб его фантазии, претерпевало столь глубокую трансформацию, что становилось почти неузнаваемым. Например, эпизод с грешниками, чьи сердца пылают огнем[134], берет начало в «Могольских сказаниях». В исходном тексте Абул Ассам встречает трех мужчин, застывших в скорбных позах перед книгой с надписью: «Пусть никто не прикасается к этому божественному трактату, если он не совершенно чист». Когда герой спрашивает стоящих об их участи, они распахивают жилеты – и сквозь кожу, ставшую прозрачной, словно кристалл, он видит их горящие сердца. В переложении Бекфорда эта гротескная сцена обретает мрачное и трогательное достоинство. Еще один источник вдохновения – «Приключения Абдаллы, сына Ханифа»: именно оттуда писатель заимствует мотив путешествия в земли Иблиса. Однако Бекфорд волшебным прикосновением пера преображает Иблиса из отвратительного людоеда в величественного принца[135].

Чтение «Ватека» напоминает сон, настигший вас в необъятном восточном дворце. Представьте: вы долго бродили в одиночестве по просторным гулким залам, где на стенах – роскошные гобелены с изображениями подвигов халифа, воздвигшего дворцы пяти чувственных удовольствий. И вот, погрузившись в дрему, вы видите, как персонажи оживают: халиф и его придворные вступают в причудливую игру сновидений. Пробуждаясь, вы остаетесь ослеплены каскадом чудесных видений. В воображении теснятся фантастические образы: седовласые астрологи, отталкивающие гяуры, бормочущие негритянки, изящные юноши и девушки, беспокойные фигуры, расхаживающие туда-сюда с прижатыми к сердцу руками, и грозный принц. Их судьбы сплетаются в причудливый, но ясный узор вокруг трех ключевых персонажей: халифа Ватека, его крайне порочной матери Каратис