Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

и молнии, а излагать свои идеи четко, логично и аргументированно. Легко высмеивать некоторые выводы Годвина или сетовать на сухость его слога, однако это не имеет смысла. Его «Политическая справедливость» по-прежнему представляет собой образец стройного, ясного интеллектуального анализа. Шелли ставил роман Годвина «Мандевиль» в один ряд с платоновским «Пиром»[142], идеи из «Политической справедливости» вдохновили его на создание «Королевы Маб», «Возмущения ислама» и «Освобожденного Прометея». Призывы Годвина к свободе личности и его вера в способность разума совершенствовать человека оказали влияние, масштабы которого сложно переоценить. Однако, поскольку в данном контексте нас интересуют лишь те аспекты его теории, которые отразились в двух его романах, мы не будем углубляться в анализ наследия писателя.

Неуклонно возраставшая популярность миссис Радклиф наглядно демонстрировала: читатели художественной литературы в последние годы XVIII века испытывали острую тягу к таинственному и пугающему. Стремясь удовлетворить этот запрос, Годвин – всегда готовый ухватиться за тему, сулящую перспективы скорого и солидного вознаграждения, – обратился к романному творчеству. Так появились мистическая история «Вещи как они есть: Приключения Калеба Уильямса» (1794) и сверхъестественный исторический роман «Сен-Леон» (1799). Будучи по натуре политическим философом, а по профессии литератором, Годвин мастерски встраивал в свои романы идеи, которые стремился распространить. Первая часть названия «Калеба Уильямса» знаменательна: «вещи как они есть» фактически означало для Годвина «вещи, какими они не должны быть». Сам он откровенно признавал: «„Калеб Уильяме“ был порождением того склада ума, в котором я пребывал, сочиняя „Политическую справедливость“»[143]. Это искреннее признание могло бы отпугнуть многих читателей, кто с содроганием избегает политических трактатов, замаскированных под художественную прозу, но опасения излишни: хотя роман и раскрывает тему угнетения бедняков в существующих условиях, а также показывает, как «яд рыцарства» искажает характер аристократа, сам по себе он вполне способен увлечь читателя. При желании можно воспринимать «Калеба Уильямса» исключительно как увлекательный сюжет, оставив без внимания заложенные в нем теории, – подобно тому как можно наслаждаться поэтическими образами Спенсера, не углубляясь в их аллегорический подтекст. Сила Годвина, судя по всему, заключалась в том, что он сам был очарован сложностью придуманной им истории, благодаря чему сумел завладеть вниманием аудитории. Он вложил колоссальные старания в создание «Калеба Уильямса», рассчитывая, что роман «станет эпохой в сознании каждого читателя»[144]. Когда он показал две трети рукописи другу, тот посоветовал бросить ее в огонь, дабы спасти репутацию автора. У менее стойкого или более эмоционального человека подобная критика могла бы вызвать целую вереницу переживаний – от надежды до отчаяния. Но Годвина, чье творчество мало зависело от внешних оценок, было непросто сбить с намеченного пути. Он продолжал с упорством работать, пока не окончил роман, презирая саму мысль о том, чтобы отказаться от задуманного. Примечательно, что метод Годвина – выстраивание сюжета в обратной последовательности – впоследствии переняли Конан Дойл и другие авторы детективной прозы. Очень интересно со всей скрупулезностью проанализировать его творческий метод, который ярко отражает особенности его ума и характера:

Я сосредоточился на обдумывании серии приключений, состоящих в бегстве и преследованиях, при которых гонимый находится в вечном страхе, что его постигнет величайшее бедствие, а преследователь благодаря своей ловкости и изобретательности держит свою жертву в состоянии ужасного смятения. Таков был план моего третьего тома. Потом мне надо было придумать драматическое положение, способное вызывать в преследователе желание беспрестанно терзать свою жертву, не давая ей ни малейшей передышки. На мой взгляд, это лучше всего могло быть достигнуто при помощи таинственного убийства, к расследованию которого непреодолимая любознательность влечет невинную жертву. Таким образом, для убийцы создается достаточное основание преследовать несчастного разоблачителя, лишая его покоя, доброго имени и доверия и постоянно держа его в своей власти. Это и должно было лечь в основу содержания второго тома… Принимая во внимание ужасные события третьего тома, необходимо было наделить преследователя всеми преимуществами богатства в соединении с решительностью, которую ничто не может сломить или поколебать, а также исключительными умственными способностями. Кроме того, моя цель – сообщить повести захватывающий интерес – не могла бы быть достигнута, если бы с начала повествования преследователь не казался в достаточной мере одаренным располагающим к себе характером и добродетелями, чтобы его первое преступление – убийство – могло вызвать к нему глубочайшее сожаление и казалось бы до известной степени проистекающим из самых его добродетелей. Надо было окружить его, так сказать, атмосферой романтики, чтобы каждый читатель был готов почти благоговеть перед его достоинствами. Все это составляло достаточный материал для первого тома[145].

Годвин рассчитывал, что его оригинальный метод построения сюжета обеспечит «полное единство повествования». Он приступал к письму лишь в моменты сильного душевного подъема, когда его озаряла творческая искра. Судя по его собственным признаниям, сперва он осмысливал историю как целостную психологическую коллизию, а не как набор отдельных сцен. Его мышление оперировало абстракциями, а не зрительными образами. Далее ему предстояло материализовать эти абстракции: создать персонажей, чьи поступки должны были воплотить задуманный им интеллектуальный и нравственный конфликт. Подход Годвина к литературному творчеству кардинально отличался от метода миссис Радклиф. Она работала словно кукольник: располагала готовыми фигурами-марионетками, наряженными в соответствующие костюмы. Эти персонажи были готовы оживать и перемещаться на живописном фоне по ее воле – стоило лишь привести в действие скрытый механизм повествования. Годвин же действовал иначе: сперва конструировал сам механизм сюжета, а затем кропотливо создавал фигуры, которые предстояло подсоединить к его «проводам». Его куда меньше интересовали декорации и костюмы, нежели сложная внутренняя механика, управляющая судьбами героев. Эта разница творческих методов порождала заметные последствия. Произведения миссис Радклиф запоминаются прежде всего яркими визуальными образами, тогда как детали сюжета быстро стираются из памяти. В случае с «Калебом Уильямсом» ситуация обратная: читатель удерживает в сознании общую канву истории – особенно в том, что касается психологической драмы Фокленда и его секретаря, – но конкретные сцены и персонажи остаются в памяти лишь смутными очертаниями. Годвин смотрел на свое творчество не как художник, а как ученый. Он словно проводил тщательное исследование интеллектуальных и эмоциональных процессов, а затем облекал полученные выводы в форму романа. При этом писатель прилагал немалые усилия, чтобы сделать повествование увлекательным и правдоподобным. Повествовательная техника романа тоже была продуманной: историю излагает сам Калеб Уильямс, воскрешая в воспоминаниях пережитые эмоции и страсти. Этот прием Годвин использовал, чтобы придать тексту динамику и жизненную достоверность.

Калеб Уильямс – простоватый юноша из деревни – поступает на службу к Фокленду, благожелательному помещику, который вернулся в Англию после нескольких лет жизни в Италии. От управляющего Коллинза Уильямс узнает историю своего