Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

и прелестной Нуронихар. Перед мысленным взором встает роковой дворец Иблиса – с величественными колоннами и мрачными башнями, чья архитектура не имеет аналогов в земной истории. Бекфорд не без удовлетворения характеризует «Ватека» как «столь жуткую историю, что я дрожу, рассказывая ее, и каждый мой нерв трепещет, будто осиновый лист»[136]. В «Эпизодах» он с почти нечестивым наслаждением проводит нас через иные обители ужаса: храм, который украшен пирамидами из черепов, увенчанных человеческими волосами; пещеру, населенную рептилиями с человеческими лицами; комнату, где стены покрыты коврами тысячи видов и оттенков – они медленно колышутся, будто под их весом задыхаются невидимые люди. Однако Бекфорд легко переходит от леденящего ужаса к иным настроениям – страх охватывает его лишь на миг. Многообразие сцен и смена настроений в «Ватеке» безграничны. Так и видишь, как богатый эксцентричный писатель создает этот мир, обитая в дерзновенном и блистательном затворничестве в своем Фонтхиллском аббатстве.

Чтобы по-настоящему понять и оценить «Ватека», необходимо обратиться к жизни и характеру самого Бекфорда – в них найдется немало столь же причудливых и фантасмагорических черт, как в романе. Бекфорд отнюдь не был мечтателем-визионером, довольствующимся возведением воздушных замков. С одной стороны, он упивался золотой славой халифа Харуна-ар-Рашида[137], с другой – страстно желал обладать реальными сокровищами: драгоценными камнями, редкими и прекрасно изданными книгами, изысканной и дорогостоящей мебелью. Иными словами, он стремился к осязаемому богатству, которое можно было увидеть и потрогать. Потому и описания роскоши в «Ватеке» не являются чистой фантазией – они укоренены в реальной жизни автора[138]. В зрелые годы Бекфорд демонстрировал не менее грандиозные амбиции, чем восточный владыка: он задумал приобрести всю библиотеку Гиббона, а также дважды перестроил башню на Лэнсдаун-Хилл. Эти замыслы по размаху вполне сопоставимы с фантастическими проектами халифа Ватека. Особую грань личности Бекфорда составлял его эксцентричный игривый юмор. Он служил своеобразным противовесом глубоко затаенной горечи, присущей натуре писателя. Эта черта проявилась уже в «Биографических мемуарах выдающихся художников» и в бурлескных пародиях на сентиментальные романы эпохи. Примечательно, что составитель издания «Живые писатели» (1817) воспринял эти пародии как серьезные литературные труды, приписав их некоей мисс Джакетте Агнете Мариане Дженкс. О своеобразном творческом облике Бекфорда свидетельствует запись Мура в дневнике за октябрь 1818 года[139]:

Два пародийных романа, «Аземия» и «Галантный поклонник», были созданы с целью посмеяться над произведениями, которые написала его сестра, миссис Харви (по-видимому). При этом она воспринимала эти пародии на собственные работы совершенно без задней мысли, не осознавая их истинного предназначения.

Даже в самых мрачных глубинах царства Иблиса Бекфорд не в силах до конца заглушить в себе чувство комичного. Каратис, ничуть не устрашенная зловещим величием преисподней, ведет себя словно шутиха: бранится на дивов и едва не свергает Солимана с трона – пока ее наконец не утаскивают прочь с пылающим сердцем. Многообразие авторской манеры раскрывается в самых разных эпизодах: в хладнокровной учтивости подлого Баркиярука, без колебаний соглашающегося на жуткое убийство; в язвительном диалоге Ватека на краю пропасти с Гяуром, таящимся в бездне; в жизнерадостном описании тучного индийца, которого пинают и гоняют, словно «неуязвимый мяч»; в гнетущем ужасе подземных тайников; в озорной игривости идиллии Гюльхенруза. Таким образом, «Ватек» – не только выражение очарованности Бекфорда Востоком, но и отражение его собственной своеобразной, бурной натуры. Он, будто переводчик, неотступно следует рядом с читателем, нашептывая ему на ухо свои человеческие комментарии к невероятным приключениям Ватека.

Картины, которые рисует Бекфорд, отличаются исключительной четкостью. В них нет ни расплывчатых намеков, ни таинственных теней, укрывающих невыразимые кошмары. Все образы выписаны предельно ясно – будто фрески: причудливые карлики, восседающие на плечах Ватека; дети, преследующие синих бабочек; Нуронихар со служанками, застывшие на цыпочках, с волосами, которыми играет ветер. Благодаря такой визуальной определенности читатель без труда следит за извилистым сюжетом, который по воле автора петляет сквозь череду поразительно разноплановых сцен. Даже в самых фантасмагорических эпизодах Бекфорд не упускает из виду финальную цель – и потому повествование, несмотря на всю свою необычность, остается стройным и логичным. Это закономерно для писателя, который «любил рассуждать твердо»[140]. Неповторимый колорит и мощь восточных сцен Бекфорда рождаются из соединения двух начал: незаурядной интеллектуальной энергии и бурной, бьющей через край жизненной силы.

«История халифа Ватека» не стала источником модных тенденций. Хотя восточная тематика порой появлялась в романах XIX века, ее присутствие чаще было эпизодическим. Так, у Дизраэли в «Алрое» (1833) читатель только на мгновение погружается в атмосферу чуда и ужаса – когда летучие мыши гасят факел героя у подземных врат. Лишь в романе Мередита «Бритье Шагпата» (1856) вновь угадывается духовная близость с Бекфордом: здесь оживает его умение сочетать восточный колорит с фантастическим бурлеском.

James Northcote FOR Caleb Williams, by William Godwin. London: Colburn and Bentley, 1831

Глава V

Годвин и «розенкрейцерский роман»

Мисс Остин, получив предложение написать исторический роман, который бы «описывал дом Кобургов», с легкостью отказалась, сопроводив отказ веселой ремаркой:

Я не смогла бы всерьез взяться за создание серьезного романа по какой-либо иной причине, кроме спасения собственной жизни. А если бы мне пришлось писать в таком ключе постоянно и ни разу не позволить себе посмеяться над собой или окружающими, то, уверена, меня бы казнили еще до того, как я дописала первую главу[141].

Если бы подобное предложение поступило Годвину, он без промедления приступил бы к разработке плана. Спустя несколько месяцев издатель уже мог бы получить исторический роман о династии Кобургов – возможно, с предисловием, разоблачающим пороки монархии. В отличие от мисс Остин, Годвин не обладал ни развитым чувством юмора, ни утонченной совестливостью художника, которые могли бы удержать его от выполнения сомнительных заданий. Он, похоже, вовсе не осознавал комизма жизненных ситуаций и не увидел бы ничего абсурдного в том, что автор «Политической справедливости» берется за подобную работу. Моменты внутреннего прозрения, которые люди с богатым воображением замечают в глубинах собственного сознания, – моменты, способные вызывать то смех, то слезы, – никогда не тревожили душевное равновесие Годвина. Он погружался в свои размышления с полной серьезностью, игнорируя неудобные факты и не отступая перед парадоксальными выводами. Теоретически он стремился разрушить основы человеческого общества, но в повседневности довольствовался скромным существованием, публикуя безобидные книги для детей. Хотя он открыто отвергал аристократические принципы, он без колебаний принял синекуру от правительства – от самого лорда Грея. Несмотря на явную непоследовательность и отсутствие чувства юмора, Годвин остается фигурой, которую нельзя ни игнорировать, ни презирать. Он не был пламенным трибуном, взывающим к толпе, – скорее, лидером мыслящей революционной элиты. Этот политический бунтарь предпочитал не метать гневные громы