Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

В сценах с инквизицией, несомненно, просвечивают сцены из «Монаха» Льюиса (1794) и «Итальянца» миссис Радклиф (1798), но для Годвина характерно, что он не пытается изобразить ужас темного зала, но предпочитает передать спор Сен-Леона и инквизитора. У старика, который дарует Сен-Леону философский камень и эликсир жизни, пронзительный взгляд, столь знакомый читателям романов ужасов: «Хотелось бежать от его всепроникающей силы, и невозможно было двинуться с места. Мне он начинал казаться каким-то таинственным высшим существом в человеческом обличье, а вовсе не смертным, с которым я мог общаться»[156]; но за исключением этой черты его фигура не впечатляет. Единственный персонаж, который чувствовал бы себя как дома в мире миссис Радклиф и «Монаха» Льюиса, – это Бетлем Габор, впервые появляющийся в четвертом томе «Сен-Леона». Он сродни Скедони и его собратьям по любви к одиночеству, независимости от общества и сверхчеловеческим качествам, но он – фигура, которая внушает не только ужас, но и благоговение и сочувствие. Рядом с ним остальные персонажи меркнут:

Роста в нем было более шести футов… по телосложению он напоминал атланта, предназначенного для того, чтобы поддерживать на своих плечах небесный свод. Голос его был подобен грому… Его голова и подбородок были покрыты густыми, косматыми, черными как смоль волосами. Он сильно пострадал в сражениях… Бетлем Габор, всеми уважаемый за воинскую честь и доблесть, не менее славился сдержанностью и молчаливостью… Редко он позволял говорить о том, что думает, но когда позволял – великий Боже! – какое сверхъестественное красноречие, казалось, обуревало его!.. Бетлем Габор был бесконечно далек от того, чтобы быть объектом сочувствия[157].

Суеверия минувших эпох, столь будоражащие воображение многих романистов, Годвина оставляют безразличным. Он интересовался сверхъестественным лишь слегка – постольку, поскольку оно служило инструментом для изучения «легковерия человеческого разума»; он даже составил трактат «Жизнь некромантов» (1834)[158], но что касается атрибутов романтической мистики – намеков, предположений, загадочных огней и мрачной атмосферы, обычно сопровождающих алхимические опыты, то они полностью отсутствуют в истории Годвина. Он все выставляет напоказ. Вместо таинственного полумрака подземелья передача магических даров происходит при спокойном свете летнего вечера. Автор сознательно отказывается от типичных элементов ужаса: ни призрачных стонов, ни фосфоресцирующих огней – ничего, что могло бы усилить мистическую напряженность сцены. Историческая достоверность также не входит в число приоритетов Годвина: его повествование не выходит за рамки реалий конца XVIII века, несмотря на заявленный средневековый антураж. Идеи Руссо у него оказываются широко распространенными уже в 1525 году. Сегодня «Сен-Леон» сохраняет значение преимущественно как важный этап в эволюции романа, а не как произведение, пленяющее художественным своеобразием. При этом Годвин стал первопроходцем в том, что касается воплощения идей розенкрейцеров в литературе – идей, которые вдохновили Булвера-Литтона на создание таких произведений, как «Зиччи», «Занони» и «Странная история».

Спустя год после публикации «Сен-Леона» появился пародийный отклик – роман «Сен-Годвин: повесть XVI, XVII и XVIII веков» за авторством графа Реджинальда де Сен-Леона. Пародия жестоко критикует исходный роман, последовательно обнажая все его неправдоподобные элементы. Приемы пародирования построены на имитации высокопарного стиля «Сен-Леона»: автор лишь слегка утрирует характерные черты оригинала. В финале звучит саркастический выпад в адрес Годвина – пародист с изрядной долей иронии подводит итог своему разбору:

Полагая, что опыт написания политических сочинений автоматически делает меня мастером художественной прозы, я обратился к сочинению романов, придерживаясь того же помпезного, излишне цветистого стиля, что и в прочих своих работах, и лелея надежду, что благодаря эффектным словам наивный читатель проглотит любые мои надуманные рассуждения, нелепости и бессвязные выдумки[159].

Пародист подходит к Годвину едва ли не с той же степенью серьезности, какую Годвин питал сам к себе, и оттого критические нападки чересчур беспощадны. Скорее всего, их резкость обусловлена политическими убеждениями Годвина, которые, очевидно, расходились с позицией критика. Когда Годвин вводит сверхъестественные мотивы в свои романы, ему никак не удается достичь подлинного ощущения таинственности. В «Клаудсли» призрак ведет себя настолько несолидно – то появляется, то вновь исчезает, – что это вызывает прямые ассоциации с Чеширским котом из «Алисы в Стране чудес»:

Проходя мимо, я неожиданно заметил лицо брата, проглядывающее сквозь ветви деревьев. Черты были различимы с поразительной четкостью, будто освещенные ярким полуденным светом. Постепенно лицо вырисовывалось из прежде бесформенной тени. Я внимательно вгляделся. Вскоре образ начал растворяться – так же неспешно, как и появлялся, сохраняя при этом болезненную отчетливость. Спустя немного времени лицо вновь возникло перед моим взором.

В изображении призрака Годвин демонстрирует ту же педантичную точность, что и в описании материального объекта, – его текст не рождает ни капли мистического волнения. Ограниченность воображения не позволяет ему создать пространство для читательской фантазии. «Жизни некромантов» раскрывают его интерес к происхождению веры в естественную магию исключительно с рациональной точки зрения, без стремления к художественным обобщениям. Обращаясь к сверхъестественному, Годвин пытался заниматься тем, что не соответствовало ни его интеллектуальным склонностям, ни характеру.

В «Сен-Леоне» герой обретает эликсир жизни весьма буднично – в летнем домике в собственном саду. Совсем иной подход демонстрирует Томас Мур в романе «Эпикуреец» (1827) – Его герой – греческий искатель приключений – отправляется за сокровищем в потаенные недра катакомб под египетскими пирамидами. Изначально Мур задумывал изложить сюжет в стихах и даже написал фрагмент под названием «Алкифрон», но затем отказался от поэтической формы и переработал наброски в прозаический роман. Предполагается, что перед читателем перевод недавно обнаруженной древней рукописи, восходящей к эпохе Диоклетиана. Повествование начинается с вещего сна: почтенный старец повелевает молодому эпикурейскому философу II века Алкифрону отправиться к Нилу, дабы обрести тайну вечной жизни. Влекомый этим откровением, герой держит путь в Египет. В Мемфисе Алкифрон влюбляется в прекрасную жрицу Алету и вслед за ней спускается в катакомбы.

С мерцающей лампой в руке он продвигается по галерее, где его провожают взгляды вертикально погребенных мертвецов, а затем ступает в пропасть, населенную бледными призрачными силуэтами. Ему предстоит преодолеть испытания: пылающую рощу и мрачный ручей, который кишит вопящими духами. В какой-то момент герой ощущает, будто его закручивает в хаосе, словно камень в ложе пращи. Пройдя посвящения Огня, Воды и Воздуха, Алкифрон оказывается в долине «неземной печали». Перед ним расстилается унылое озеро, озаренное лишь «призрачным проблеском солнечного света». С благоговейным трепетом он созерцает изображение Осириса, владыки безмолвного царства мертвых. Осматривая храм Исиды, герой вновь встречает Алету; жрица выводит его обратно к свету дня. Финал истории отмечен драматическим поворотом: Алета принимает мученическую смерть за христианскую веру, а вслед за ней и сам