Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

она все еще не имеет возлюбленного, поскольку «В окрестностях не было ни одного лорда, даже баронета. Среди знакомых Морландов не было ни одной семьи, которая вырастила бы найденного на пороге мальчика неизвестного происхождения»[180].

Ни одно «невероятное событие» не сопровождает жизненный путь Кэтрин: нет ни нападений разбойников, ни бурь, ни крушений экипажей. Иронично отсылая к таким драматичным персонажам, как леди Грейсток из «Детей аббатства» (1798), Джейн Остин создает совершенно иной образ – миссис Аллен. Эта добродушная, хотя и несколько пассивная женщина становится компаньонкой Кэтрин во время ее пребывания в Бате:

Сейчас будет уместным в нескольких словах описать миссис Аллен, дабы читатель сам мог судить, какую роль суждено сыграть этой даме в главной интриге нашей повести и каким образом придется ей блюсти бедную Кэтрин от опрометчивости, вульгарности и зависти на пути, полном соблазнов, на которые мы столь явно намекали в предыдущих строках[181].

В красочном и оживленном Бате, среди множества городских развлечений, Джейн Остин, хоть и откладывает на время свою сатирическую цель, но все же не забывает о ней. Смятение мыслей Кэтрин с тонким художественным мастерством уложено в одно предложение: во время поездки с Джоном Торпом она «погружается в размышление о нарушенных обещаниях и разрушенных арках, фаэтонах и фальшивых занавесях, Тил ни и ловушках». Этот внутренний хаос подготавливает читателя к восхитительной сцене, где Тил ни по дороге в аббатство живописует Кэтрин грядущие «ужасы». Он перечисляет типичные атрибуты готического романа: тусклый свет догорающих углей в камине; заброшенная спальня, «которой не пользовались с тех пор, как лет двадцать назад в ней умер какой-то кузен или другой родственник»; одинокая лампа; гобелен; погребальное ложе; сломанная лютня; массивный сундук; потайная дверь; сводчатая комната; ржавый кинжал; шкаф из черного дерева, украшенный золотом, со свитком рукописей. Все это явно отсылает к «Роману в лесу» и «Удольфским тайнам». И вот, словно по волшебству, черный сундук и роскошный шкаф действительно оказываются на месте, как и предсказывал Тилни. Когда Кэтрин, трепеща от волнения, собирается прочесть свиток, найденный в ящике шкафа, она нечаянно гасит свечу:

Даже светильник не погас бы манером более пугающим…

Комнату затопила непроницаемая и неподвижная тьма.

Бешеный порыв ветра, что задул с внезапной яростью, усугубил ужас мгновенья… Вынести сего душа человеческая была уже не в силах… ощупью пробравшись к кровати, Кэтрин торопливо нырнула в постель и забилась под одеяла, взыскуя отсрочки кошмара… И снаружи бушует столь устрашающая гроза… Миновали час за часом, и изнуренная Кэтрин успела расслышать, как все часы в доме бьют три, а затем буря утихла или же юная дева крепко уснула, сама того не заметив. Наутро в восемь служанка раздвинула ставни, и сие пробудило Кэтрин… Кэтрин соскочила с кровати, едва служанка вышла, торопливо собрала листы… Если верить глазам, в руке у юной девы – счет от прачки… Душа Кэтрин униженно низвергнулась во прах[182].

Даже это горькое унижение не способно вымести паутину романтики из мыслей Кэтрин, а мрачные подозрения в отношении генерала Тил ни отчасти объяснимы: он заметно отличается от прочих персонажей – его манеры излишне театральны и неестественны, что невольно наводит на мысли о зловещей подоплеке. Под влиянием воспоминаний о романе «Юлия, или Подземелье Мадзини» Кэтрин поддается иллюзиям, воображая тайну вокруг судьбы миссис Тилни. Она представляет, как та еженощно получает от мужа лишь скудную грубую еду. Героиня тщетно высматривает «мерцающие огни», подобные тем, что освещали дворец Мадзини, и мечтает отыскать «разрозненный дневник, который продолжали вести до последнего вздоха» – в духе дневника отца Аделины из «Романа в лесу». В разгар поисков Кэтрин неожиданно сталкивается с Тилни, который вернулся из Вудстона. Он раз и навсегда рассеивает ее тревожные фантазии, после чего героиня осознает: «В Альпах и Пиренеях, возможно, отсутствуют смешанные характеры, и тот, кого нельзя назвать ангелом, видимо, обладает душою демона. Но в Англии это не так»[183].

Роман Джейн Остин выходит за рамки простой пародии: он гораздо глубже. Кэтрин – не просто антитеза классической романтической героине; перед нами живая обаятельная девушка, чья судьба искренне увлекает читателя. В финале, когда Кэтрин униженно возвращается домой, мы вновь оказываемся в трезвой реальности. Аббатство, сыгравшее свою роль в нравственном становлении героини, остается в прошлом – на его месте возникает совершенно неромантичный сельский пасторский дом.

В «Нортенгерском аббатстве» Джейн Остин мастерски превратила готические романы миссис Радклиф в предмет комического осмысления. Но даже если бы ее пародия и вышла в 1798 году – тогда, когда она была написана, – вряд ли бы она серьезно пошатнула популярность «романа ужасов». Для этого тон Остин слишком деликатен, слишком изящно-игрив. Можно вообразить, как современницы наподобие Изабеллы Торп или Лидии Беннет, зевнув, отложили бы «Нортенгерское аббатство», назвав его «удивительно скучной книгой», и с прежним воодушевлением вернулись бы к более эффектным и более «ужасающим» историям. Посмеяться над сентиментальной героиней старалась и Мария Эджуорт в повести «Анджелина, или Незнакомка» (1801) из цикла «Нравственные повести»; а Сара Грин в книге «Читатели и писатели любовных романов» (1810) показывает экстравагантную глупость дочери священника, чья голова забита романами. Требовалось куда более откровенное и явное осмеяние – и его совершил Итон Стэннард Барретт. В 1813 году, за пять лет до публикации «Нортенгерского аббатства», он издал книгу «Героиня, или Приключения Черубины». В этом фарсе Барретт задался целью сделать так, чтобы «Селины, Эвелины и Мальвины, которые падают в обморок, краснеют и плачут на протяжении четырех бессвязных томов», подобно Кэтрин Морланд, «униженно низвергнулись во прах». Порой его фарс граничит с жестокостью. Чтобы выставить напоказ глупости Черубины, вовсе необязательно было отправлять ее добродушного отца в дом умалишенных; этот мрачный эпизод диссонирует с историей, которую в остальном можно назвать бойкой и веселой. Злоключения, которые претерпевает Черубина, столь необоснованно жестоки, что вместо того, чтобы выставить ее смешной, Баррет заставляет нас сочувствовать ей. Но многие из ее приключений не намного абсурднее того, что творится в романах, которые он пародирует. Так, «Дети аббатства» Регины Марии Рош (1798) могли бы дать фору любой пародии. Удлиняя «Героиню» почти до утомительности, Барретт – вероятно, сознательно – подражал монотонности подобных произведений. Безусловно, несчастный Стюарт ждет исполнения своих надежд не дольше, чем лорд Мортимер – многострадальный герой «Детей аббатства», который с начала первого тома требует от Аманды Фицалан того, что он называет eclaircissement[184], но получает его лишь к концу четвертого. Барретт открыто называет объекты своей сатиры. Список ниже показывает, насколько широко раскинуты его сети: «Удольфские тайны», «Роман в лесу», «Дети аббатства», «Сэр Чарльз Грандисон»,