Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

вот решил было заглянуть в Тилотсона; открываю дверь и вижу: почтенная фигура во фланелевом халате сидит у меня в кресле и читает моего Джереми Тейлора. Фигура тотчас исчезла, и я тоже; и что это такое было и чего оно хотело – до сих пор ума не приложу[189].

Это куда более смирное и безобидное привидение, нежели то, что изобразил Дефо в «Очерке об истории и реальности привидений», где призрак предстает в образе «степенного древнего старика в высоком парике XVIII века, в богатых парчовых одеждах, превратившегося в самое ужасное чудовище, какое когда-либо видели, с горящими глазами, подобными двум раскаленным докрасна кинжалам». Мистер Флоски и миссис Пикник едва ли стали бы твердо заявлять, что не верят в призраков, когда:

Дверь тихо отворилась, и призрачная фигура, вся облаченная белым и в каком-то кровавом тюрбане, вошла и медленно прошествовала по библиотеке. Как ни был мистер Флоски привычен к призракам, это видение застало его врасплох, и он поспешил к противуположной двери. Миссис Пикник и Марионетта с криком бросились за ним следом. Его сиятельство мистер Лежебок, дважды повернувшись, сперва свалился с софы, а затем под нее. Его преподобие мистер Горло вскочил и кинулся бежать с такой живостью, что опрокинул стол на ногу мистеру Сплину. Мистер Сплин взвыл от боли над самым ухом мистера Гибеля. Мистер Гибель пришел в такое смятение, что вместо двери кинулся к окну, выпрыгнул из него и по уши ушел в ров. Мистер Астериас и Водолей, подстерегавшие русалку, услышав всплески, набросили на мистера Гибеля сеть и вытащили его на сушу[190].

В замке Мелинкур целое обширное крыло было специально оставлено для поселения колонии призраков. Преподобный мистер Портпайп нередко проводил ночи в одной из зловещих комнат перед пылающим камином, вооружившись неизменным набором «противопризрачных» средств: аппетитным пирогом из оленины, скромным молитвенником и тремя бутылками мадеры. Несмотря на столь изящную иронию, Пикок уделяет целую главу в «Усадьбе Грилла» историям о страхе и чудесах, особо выделяя творчество Чарльза Брокдена Брауна, в частности его роман «Виланд». Пикок отмечает, что это «одна из немногих историй, в которой окончательное объяснение кажущегося сверхъестественным не разрушает и не умаляет первоначального эффекта».

Заголовок «Аббатство кошмаров», несомненно, зацепил бы взгляд Изабеллы Торп или ее подруги мисс Эндрюс – любительниц «ужасающих тайн». Впрочем, они, вероятно, уловили бы в нем оттенок иронии. Куда успешнее их обманула бы другая книга – «Тайна аббатства», выпущенная Т. Б. Джонсоном в Ливерпуле в 1819 году. Можно вообразить их разочарование и досаду, когда, получив том из библиотеки, они обнаружили бы, что призраки аббатства – всего лишь владельцы местной винокурни, а самый «страшный призрак», описанный с пугающими подробностями, – это просто наивная простушка с красным платком на шее. В остальном книга и вовсе обходится без намеков на сверхъестественное. Перед нами – плутовской роман, написанный спортсменом, а название – всего лишь уловка, призванная заманить читателя.

Белинда Уотерс, героиня одного из стихотворений Крабба, «от природы добрая наоборот», близка по духу героине Джейн Остин. Рядом с нею на столике высится «собранье целое библиотечных книг», и, лениво раскинувшись на софе, Белинда устало отбрасывает недочитанный том «Клариссы», одолженный ей горничной, для которой «подруги лучше, чем Кларисса, в мире нет».

Дай мне, – сказала, – для смешков и слез, ей-ей,«Чувствительность» и «Сцены из житейских дней»,«Любовник верный» – заверните мне одну!«Отвергнутый сынок»[191] и «Зимы в Бате» мну,А «Розу Рэби»[192], «Делмор» и «Монашку»[193] гну,Они обрадуют, все чувства обнажив,Как «Этелинда»[194] или милый «Рецидив»[195].Им дева кроткая все сердце отдала,Они – та пища, что в свой ум она слила.

Но «нежные страдания» даже таких героинь, как Ниоба, без устали орошающих слезами свое горе, в конечном счете приедаются. Наплакавшись вдоволь, Белинда жаждет «более суровых» вещей:

Лишь повести об ужасе ее услада,Читаемые по ночам зимой с лампадой.

В поэме «Муж-наставник»[196] мы встречаем прелестную супругу, чьи познания в ботанике крайне поверхностны, а в английской истории она беззастенчиво путает Реформацию с Революцией. Ее литературные пристрастия во многом перекликаются со вкусами Белинды. Уставшая от нравоучений мужа, она отворачивается и признается дотошному наставнику, какие книги ей в самом деле по душе:

Ну, если надо, назову, что я читаю,И обвиню – ты любишь обвинять, я знаю;За детскими книжонками захлопнув дверцу,Сначала я прочла лишь «Заблужденье сердца»[197].История, в которой было все ужасно:Когда читала я, являлся страх всечасно.А после прочитала «Исповедь монашки» —Такое зло творилось там; мне было тяжко.Монашка… да неважно, как ее зовут,Ведь монастырь не смог ее согнуть, как прут.Затем была книжонка с Залом Привидений:Картина на стене моргала, без сомнений,А старый лорд поднял ужасный взгляд, ступая, —Я побледнела, содрогнулась, все читая.Затем читала я о зимах, летах, веснах,О Брайтоне и Бате – слова нет о кознях!Нет призраков, нет привидений, нет лощин,Наполнена любовью высшей Гретна-грин.Твоя ученость заставляет презирать Любимое другими – в этом мудрость, знать?

Этот занимательный перечень муж-наставник, без сомнения, выслушивал с тем же выражением лица, что и «Старый холостяк» из произведения Крабба:

С презрительною и холодною улыбкойВсех остроумцев – желчь течет в них очень гибко.

Ей, по крайней мере, удается на время остановить его нескончаемый поток наставлений. Он отступает – поверженный. Крабб сам близко знаком с «цветистыми страницами возвышенных страданий», «нечистыми проказами монахов» и бандитами,

Которые в лесах широких и пещерахОбширных прячут дев крикливых, как в карьерах.

Все это, по его признанию, было отголоском тех незапамятных времен, когда

Всем страхам героини, отнимавшим душу,Я рано отдал пенсов шесть и слезы в стужу[198].

Он без труда ориентировался в готическом замке даже без подсказок словоохотливой экономки – мог бы пройти его буквально на ощупь:

На замке ночью зимней я видала клети,Бродила по пустынным залам в лунном свете,Когда мир утомленный уходил в покой;Я видела такое, что и с глаз долой.А западная башня замка обветшала,Крестьяне сторонятся – все боятся зала;Могли бы стены выдать тайну иноверца,А балки – рассказать, как тяжко было сердцу!Ужасно было все – запятнан кровью пол,И никогда уже не будет чистым холл.Внемлите ветрам! Ведь они несут по заламУнылую мелодию, как ветер – скалам,Ей духи наслаждаются – внемлите нимфе,Которая раскроет преступленья мифы.Она плывет величественно и однаПо мрачным комнатам, ведомая сполна,Хоть окна дребезжат, трясутся краны, ногиСтупают неуверенно во мрак тревоги.Средь стонов и насмешек духов шла, как щит,На поиски того, кто сам разоблачитЗлодейства и уловки всех врагов, летит;Все это испытав и претерпев все вновь,Она получит славу, деньги и любовь[199].

Образ Эллен Орфорд из «Городка» (1810) выписан Краббом с натуры и с мрачной и едкой иронией задуман как противопоставление