Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

и их последователям, эмоциональный накал многократно возрастал. Сардоническая усмешка злодея превращалась в неистовые взрывы дьявольского хохота, его хмурый вид становился все более мрачным, а замыслы – все более кровавыми и зловещими. Жертвы уже не просто жалобно вздыхали, но испускали пронзительные вопли и крики отчаяния. Заплаканные Аманды были бесцеремонно отодвинуты на задний план мстительными Матильдами, чьи страсти бушевали в первозданной необузданности; ужасные призраки дерзко являлись даже при свете дня, и сам дьявол беззастенчиво разгуливал повсюду, принимая разнообразные обличья. На читателя с первых страниц обрушивалась буря, поток и вихрь страстей. Однако, когда роман ужасов таким образом отбросил сдержанность, грубо поправ границы естественности и погрузившись в хаос, он вошел в противоречие с собственной целью – леденить кровь читателя. Предел человеческой восприимчивости был достигнут и даже превышен. Чрезмерные акценты и гиперболы сделали свое дело: сражения, убийства, внезапная смерть, призраки и демоны утратили способность ужасать. Чтобы пробудить прежний трепет, нужны были более изобретательные приемы.

Такие романы, как «Семья Монторио» Мэтьюрина, хотя и насыщены бурными событиями и драматизмом, увы, не способны затронуть те тонкие струны, что так чутко отзывались на легкие прикосновения миссис Радклиф. Когда по инструменту бьют с чрезмерной силой, многократно и неистово, он издает не желанную мелодию, а резкий неприятный металлический звон. Конечно, «Мельмот Скиталец» – блистательный шедевр Мэтьюрина – в 1820 году засвидетельствовал, что в оркестре ужаса еще прозвучали не все аккорды, но когда в 1816 году Мэри Шелли и ее товарищи взялись за создание сверхъестественных историй, уже было мудро отказаться от крикливого хора злобных аббатис, дьявольских монахов, коварных маркизов, вечных жидов и окровавленных призраков, которые чрезмерно перегружали предшествующие произведения. Трио гротескных и отталкивающих созданий – дама с головой-черепом, придуманная доктором Полидори[215], вампир-аристократ Байрона и монстр, порожденный фантазией миссис Шелли, – привлекали прежде всего своей новизной. Поразительно, как такая юная и неопытная писательница, как Мэри Шелли (когда она создала «Франкенштейна», ей было всего девятнадцать), сумела почти не зависеть от своих предшественников. Из списка прочитанных ею книг видно, что ей был хорошо знаком роман ужасов во всем его многообразии. Она созерцала величественный ужас чертогов Иблиса; бродила по хитроумно выстроенным готическим замкам миссис Радклиф; смело встречалась с кошмарами немецких Ritter—, Rduber— und Scbauer-Romane[216]) с трепетом участвовала в полуночных колдовских обрядах Льюиса; терпеливо распутывала загадки мистических романов Годвина и Чарльза Брокдена Брауна[217]. Тем не менее даже при столь тесном знакомстве с литературой ужасного и сверхъестественного и тема, и подход Мэри Шелли полностью самобытны. В «ярком видении», столь же реальном, как видения Блейка и Шелли, она узрела монстра и его творца «бледного ученика нечестивых искусств» и взялась воссоздать тот пронзительный трепет, что охватил ее в ее сне наяву. «Франкенштейна» порой сравнивают с «Сен-Леоном» Годвина, но сходство между ними так поверхностно, а «Франкенштейн» настолько превосходит «Сен-Леона», что миссис Шелли не столь уж многим обязана здесь отцу. Сен-Леон обретает дар бессмертия, Франкенштейн создает новую жизнь, оба романа сосредоточены на том, как эксперимент влияет на душу человека, преступившего границы того, что дозволено человеческому познанию, но на этом сходство заканчивается. Годвин обращается к сверхъестественному, поскольку оно популярно, и кропотливо возводит громоздкую конструкцию, завершая ее исключительно усилием воли. Его дочь, наделенная более живым воображением, склонным к фантастическому и пугающему, пишет из самого сердца истории в состоянии захватывающего дух волнения, которое лихорадочным беспокойством увлекает и читателя.

Имя Франкенштейн прочно вошло в массовую культуру, но сам текст, как кажется, вытеснен собственными литературными ассоциациями в обширную библиотеку книг, которые часто упоминают, но гораздо реже читают. Сам факт, что Франкенштейном зачастую называют монстра, а не его творца, наводит на мысль, что многие предпочитают судить об «отвратительном монстре» миссис Шелли, опираясь на слухи, вместо того чтобы лично столкнуться с ужасом, описанным в ее книге. Между тем роман заслуживает лучшей участи. Если читать его, глубоко погрузившись в атмосферу невероятного, как и задумано автором, он по-прежнему способен вызвать подлинный трепет – заставить читателя содрогнуться, ощутить, как стынет кровь в жилах и учащенно бьется сердце. История написания «Франкенштейна» пересказывалась столько раз, что, пожалуй, стала известнее самого сюжета. Лето 1816 года семья Шелли проводила на Женевском озере по соседству с Байроном. Как-то вечером Байрон, Шелли, Мэри Шелли и доктор Полидори, увлеченные чтением рассказов о привидениях[218] и спорами о сверхъестественном, решили каждый написать по мистической истории. Бытует мнение, будто интерес к призракам был спровоцирован визитом «Монаха»-Льюиса, но есть свидетельства, что Мэри Шелли уже работала над текстом в июне[219], тогда как Льюис прибыл на виллу Диодати лишь 14 августа[220]. Разговор с ним о призраках состоялся только спустя четыре дня. История, которую задумал Байрон, осталась незавершенной, но легла в основу «Вампира» доктора Полидори. Полидори также утверждал, что именно тогда он начал писать свой роман о сверхъестественном – «Эрнест Берхтольд». Надо сказать, упомянутая Мэри Шелли «дама с головой-черепом» в рассказе Полидори так и не появилась. Ключевым моментом беседы стало обсуждение Байроном и Шелли теорий Эразма Дарвина. Именно оно породило в воображении Мэри Шелли образ монстра, которого создатель оживил, даровав ему искру жизни. «Франкенштейн» был немедленно начат, завершен в мае 1817 года и опубликован в 1818 году.

Миссис Шелли нередко упрекали в не слишком удачной композиции, однако в предисловии она упоминает, что изначально первая фраза рассказа задумывалась такой: «Однажды ненастной ноябрьской ночью…»[221] – ныне эта строка открывает четвертую главу, где сюжет наконец захватывает воображение читателя. Можно предположить, что вступительные письма и первые четыре главы – с их пространным и во многом избыточным описанием юности Франкенштейна – появились позже. Вероятно, они были дописаны по просьбе Шелли, который предложил более подробно раскрыть замысел, и изначально в план писательницы не входили. Не слишком занимательный студент Роберт Уолтон, которому умирающий среди айсбергов Франкенштейн повествует о своей судьбе, очевидно, был добавлен на поздних этапах работы. Если бы миссис Шелли отказалась от громоздкой конструкции – исповеди умирающего, переданной через серию писем, – и начала повествование так, как, видимо, задумывала изначально (с момента, когда после многолетних трудов Франкенштейну удается создать жизнь), роман обрел бы куда большую силу и напряжение. С этого момента история по-настоящему завораживает. Правда, временами напряжение спадает: некоторые эпизоды – например, довольно странное обучение монстра и назидательные речи в духе Годвина, слетающие с его уст, – способны вызвать улыбку, но скука читателю уж точно не грозит. Даже пространные описания семейного быта обретают новую глубину, ибо над ними неизменно витает тень монстра. Один за