Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

тем робким, но торжествующим персонажам, которые —Заимствованные и данные от лениНатуры: шла из книги в книгу тень от тени.

Судьба Эллен исполнена мрачных и неприглядных испытаний – в ее истории нет ни тени романтической живописности. Ее страдания – это суровая, беспощадная реальность, а не вымышленные переживания, терзающие чувствительных героинь готических романов наподобие Анджелины:

Но, не в пример им, в замке положилиЕе – и тем весьма ошеломили,Где призрак и шалун всё наполнялиЕй разум ужасом с благоговеньем,Гасили свет, по комнате гулялиИ пологом трясли вокруг с уменьем.Ни дядя не владел ее землей,Ни папа не принудил жить стряпней;И не было хитрющей девы-тетки,Без чьей подмоги ей нельзя бы есть, —Ей только пищу отравить под честьНасмешками и колкостями глотки.

Хотя Крабб не особенно сочувствовал впечатлительным девушкам, восторгавшимся чудесными спасениями Клементины и ее родственников и возвышенными подвигами, он находил удовольствие в иной, более основательной, разновидности романтики. Его привлекали захватывающие приключения могучего Хикатрифта, Джека – Покорителя Великанов и Робина Гуда – цветистые истории из дешевых сборников народных сказок, какие деревенские жители бережно хранят «на сосновой полке подле часов с кукушкой»[200], а в поэме «Сэр Юстас Грей» он с изысканным мастерством изображает разум, терзаемый ужасом.

Wolf's Crag, engraving by W. Forrest after Samuel Bough, from Six Engravings in Illustration of The Bride of Lammermoor, 1875

Глава VII

Роман ужаса и Вальтер Скотт

В 1775 году горничная мисс Лидии Лэнгвиш[201] рыщет по библиотекам Бата и прячет под плащом чувствительные романы, полные модных скандалов. Спустя примерно два десятилетия в том же городе Кэтрин Морланд «полностью забывает о нарядах и обеде над страницами „Удольфских тайн“», а Изабелла Торп старательно выписывает в свой блокнот «ужасные» названия немецких романов. Но и к 1814 году увлечение сентиментальным, скандальным, таинственным и пугающим, судя по всему, не исчезло. Во вступительной главе к «Уэверли» Вальтер Скотт без всякого почтения высказывается о модных романах – именно им вскоре предстоит уйти в тень произведения, которое он как раз начинает:

Если бы, например, я объявил на фронтисписе: «Уэверли. Повесть былых времен», всякий читатель романов, конечно, ожидал бы замка, по размерам не уступающего Удольфскому. Восточное крыло его с давних пор оставалось бы необитаемым, а ключи от него были бы либо потеряны, либо поручены заботам пожилого дворецкого или кастелянши, чьим неверным шагам суждено было бы к середине второго тома привести героя или героиню в это разрушенное обиталище. Разве не кричала бы сова и не трещал бы сверчок с самого титульного листа? Разве мог бы я, соблюдая хотя бы в слабой степени приличия, ввести в мою повесть сцену более оживленную, чем паясничанье грубоватого, но верного слуги или бесконечные речи горничной героини, когда она пересказывает своей госпоже все кровавые и страшные истории, которых она наслушалась в столовой для слуг? Опять же, если бы заголовок гласил «Уэверли, перевод с немецкого», неужели нашлась бы такая тупая голова, которая не представила бы себе распутного аббата, деспотического герцога, тайного и загадочного сообщества розенкрейцеров и иллюминатов с их реквизитом черных капюшонов, пещер, кинжалов, электрических машин, люков и потайных фонарей? А если бы я предпочел назвать свое произведение «Чувствительной повестью», разве не было бы это верным признаком, что в ней появится героиня с изобилием каштановых волос и с арфой – усладой часов ее одиночества, которую ей всегда как-то удается благополучно переправить из замка в хижину, хотя нашей героине приходится порой выскакивать из окна, расположенного на высоте двух маршей лестницы, и не раз плутать по дорогам, пешком и в полном одиночестве, руководствуясь в своих странствиях лишь указаниями какой-нибудь краснощекой деревенской девки, чей говор она едва может понять? Или, скажем, если бы мой «Уэверли» был озаглавлен «Современная повесть», не потребовал ли бы ты от меня, любезный читатель, блестящей картины светских нравов, нескольких едва завуалированных анекдотов из жизни частных лиц… героини с Гровнор-сквер, героя из клубов, посвятивших себя кучерскому искусству, и толпы второстепенных персонажей, набранных среди модниц восточного конца улицы королевы Анны и отважных героев из полицейского участка на Боу-стрит?[202]

Впрочем, сам Скотт в свое время шел по проторенной дороге романтической литературы. В общем предисловии к собранию сочинений 1829 года, где он пытается «распутать свои замысловатые безумства», писатель упоминает о «рыцарской повести», задуманной тремя десятилетиями ранее в духе «Замка Отранто». В ней должно было быть множество персонажей из шотландского Приграничья и немало сверхъестественных событий. В качестве приложения к предисловию публикуется набросок сюжета и фрагмент истории, которую планировалось назвать «Томас Рифмач». За основу Скотт хотел взять древнюю легенду из книги Реджинальда Скота «Открытие колдовства» о роге и мече Томаса из Эркельдуна. Сюжет разворачивается вокруг Кэнноби Дика, неунывающего торговца лошадьми. Таинственный незнакомец проводит его через проход в склоне холма к ряду длинных конюшен. В каждом стойле стоит конь угольно-черного цвета, а рядом с ним – рыцарь в таких же черных доспехах с обнаженным мечом в руке. Фигуры неподвижны и безмолвны, будто изваяния из мрамора. В дальнем конце сумрачного зала, освещенного лишь факелами, словно покои Иблиса, на древнем столе лежат рог и меч. Незримый голос ободряет Дика, но предупреждает: от того, что он выберет первым – рог или меч, зависит многое. Сердце Дика, несмотря на всю его храбрость, содрогается перед сверхъестественным ужасом увиденного, и, прежде чем взяться за меч, он попытался протрубить в рог. При первых же слабых звуках воины и их кони оживают: рыцари яростно размахивают оружием, звенят доспехи. Дик тщетно пытается схватить меч. Таинственный голос произносит приговор, и вихрь неистовой ярости выбрасывает Дика из зала. Позже он рассказывает свою историю пастухам, обнаружившим его, умирающего, на холодном склоне холма.

Скотт счел эту легенду «неудачной основой для рассказа в прозе» и оставил набросок незавершенным. По стилистике и манере изложения этот фрагмент перекликается с готическими опытами миссис Барбо и доктора Натана Дрейка. Такую историю о волшебном роге и мече следовало бы рассказывать простым языком уставшего пастуха, «вдохновленного третьим стаканом». Таков старик-крестьянин, которому Стивенсон доверяет повествование об «Окаянной Дженет», таков странник Вилли, который сообщает: «Порой я рассказываю сказки – они становятся занимательным развлечением для деревенских. У меня припасено несколько жутких историй: от них старушки в страхе вздрагивают на своих скамьях, а ребятишки с пронзительным визгом вскакивают с постелей».

Рассказчик, охваченный ужасом из-за собственной истории, мог бы создать то волшебное заклинание, которое было не под силу тщательно выверенным фразам Скотта. Другой disjecta membra[203], родившийся под пером Скотта в конце XVIII века, – фрагмент повести «Властелин Эннердейла». Семейство Ратклифов собирается у камина,