Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

чтобы послушать повесть, «не лишенную вещей изумительных», леди Ратклиф и ее дочери множество раз «внимали каждому стону и проверяли каждую потайную дверь вместе с героиней „Удольфских тайн“; отважно неслись верхом en croupe[204] Пражского всадника, минуя всех семерых его переводчиков[205]; следовали за Мавром сквозь богемские леса», – и их даже можно заподозрить в знакомстве с «Монахом» Льюиса. Скотт ставит себе непростую задачу впечатлить таких искушенных любительниц приключений. После столь многообещающего пролога, заставляющего предвкушать целое пиршество ужасов, читателя ждет лишь краткий отрывок. Несмотря на то что Скотт мягко иронизирует здесь над литературными пристрастиями леди Ратклиф, сам он был большим поклонником романов миссис Радклиф, а «Ленора» Бюргера настолько очаровала его, что он пытался переложить ее на английский[206]. Именно услышав чтение ее в переводе Тейлора, он мрачно пробормотал: «Как бы мне хотелось получить череп и скрещенные кости», – причуда, которая вскоре была исполнена[207]. Как и леди Радклиф, Скотт читал «Разбойников», а также перевел «Геца фон Берлихингена» Гёте. Ему пришлись по душе «Повести о чудесах» Льюиса (1801) – сборник, где стихи несутся сквозь такой леденящий ужас, что «свет в комнате горит сияньем синим»; Скотт даже внес в него собственный вклад. Он писал «драмы о гоблинах»[208] – захватывающие по замыслу, но не всегда удачные по исполнению, наподобие «Призрака замка» Льюиса и «Бертрама» Мэтьюрина. Его диссертация на латинском языке касалась темы, которая с успехом заинтересовала бы Льюиса (автора «Монаха»), Гаррисона Эйнсворта или Эдгара По, – захоронения тел казненных преступников. Скотт неустанно пополнял свои познания в области причудливого и жуткого – как из народных сказаний, так и из обширного собрания книг, таких как «Пандемониум, или Обитель дьявола» Бове, «Обнаруженный невидимый мир Сатаны» Синклера (оттуда он позаимствовал словечко «наглец» для «Рассказа странника Вилли» и хмурую дугу бровей Редгонтлетов), «Иерархия благословенных ангелов» Хейвуда, «История явлений» Джозефа Тейлора (на нее он ссылается в «Вудстоке»). Он досконально знал призрачный этикет, с легкостью различал ранги и степени духов и демонов, был сведущ в чарах и заклинаниях, точно представлял, как должен выглядеть волшебник. Эти познания не только пригодились ему при работе над «Письмами о демонологии и колдовстве» (1830), но и придали особый колорит его поэмам и романам. Надо сказать, что его интерес к потустороннему вовсе не носил болезненного характера. Так, он спокойно ночевал в гостинице в двухместном номере, в то время как на соседней с ним кровати лежал покойник. Он признавался, что лишь дважды в жизни испытал ужас: в замке Глэмис, где, по слухам, в Тайной комнате обитало некое Присутствие, и возвращаясь в сумерках домой, когда ему показалось, что он видит привидение. В остальном Скотт относился к сверхъестественному с юмором; его увлекало исследование истоков страха и механизмов возникновения легенд о призраках.

Его базовые принципы здравы и заставляют задуматься:

Призракам не следует являться чересчур часто или предаваться излишней болтовне. Маг не вправе призывать духов, если не в силах наделить их манерами и речью, подобающими их сверхъестественной природе. Обстоятельность и изобилие мелких деталей – одним словом, некоторая прозаичность – вот, вероятно, тайный ключ к тому, чтобы завоевать доверие слушателей к истории о привидениях… Струна отзывается на краткое прикосновение и звучит, но под непрестанным нажимом замирает в безмолвном напряжении»[209].

«Комната с гобеленами, или Дама в старинном платье»[210] – история, которую Скотт услышал от мисс Анны Сьюард, незаурядной рассказчицы, – следует этим принципам. При жизни Дама в старинном платье имела сомнительную репутацию, но в качестве призрака она демонстрирует безупречные манеры. Твердость характера провидца подчеркивается так настойчиво, что сомневаться в правдивости его рассказа просто неуместно. Другую историю, «Зеркало тетушки Маргарет», Скотт услышал еще в детстве от одной старой девы, которая находила удовольствие в том, чтобы в одиночестве своей комнаты читать при свече, укрепленной на подсвечнике из человеческого черепа, и отлично разбиралась в суевериях. Скотт очень точно передает то особое настроение, в котором «женское воображение идеально подходит для того, чтобы насладиться историей о привидениях»:

Все, что необходимо для того, чтобы насладиться этим мягким чувством трепета перед сверхъестественным, – это восприимчивость к той легкой дрожи, что неслышно подкрадывается, когда вы слушаете страшную историю – самую что ни на есть достоверную повесть, которую рассказчик, сперва высказав свое недоверие ко всем подобным россказням в общем и целом, предлагает вашему вниманию как историю, в которой присутствует нечто необъяснимое, – по крайней мере, он, рассказчик, объяснить это не берется. Другой симптом – мимолетная нерешительность, прежде чем оглянуться кругом в момент, когда повествование достигает своего пика, а третий – боязнь заглянуть в зеркало, когда ты вечером одна в своей комнате[211].

В рассказе леди Ботвелл и ее сестра, леди Форестер, видят в волшебном зеркале, принадлежащем доктору Баптисте Дамиотти, свадьбу сэра Филипа Форестера с юной незнакомкой в далеком городе. Торжество прерывается появлением брата леди Форестер, который позже погибает на дуэли. Обе истории Скотт считал легким развлечением, призванным скрасить час досуга. Совсем иначе он относился к «Рассказу странника Вилли» – подлинному шедевру жанра сверхъестественного ужаса. Этот рассказ проработан исключительно тщательно. Перед читателем возникает зловещая пара: сэр Роберт с лицом «изуродованным и ужасным, как лик Сатаны», и «майор Уир» – наглец в парике и плаще, отделанном красным кружевом. Встреча Стини с таинственным всадником полна жути, а сцена пиршества распутных гуляк описана столь живо и с таким правдоподобием, что совсем неудивительным представляется замечание Вилли: «Мне почти кажется, будто я сам был там, хотя я и не мог родиться в то время». Очарование этого рассказа, удерживающее внимание от первой до последней строки и побуждающее с наслаждением перечитывать его вновь и вновь, складывается отчасти из мастерства рассказчика, отчасти из тех эмоций, которые овладевают им во время рассказа. С искусством, которого он сам не осознает, Вилли безошибочно подбирает слова и выбирает детали, которые позволяют нам отчетливо представить быстро сменяющиеся картины и услышать живую речь персонажей. Повествование начинается размеренно, с едва уловимой ноткой тревоги, но после гибели сэра Роберта тон резко меняется – в речи рассказчика нарастают волнение и ужас. Особенно выразительна сцена с серебряным свистком, звук которого доносится из комнаты покойного, – она искусно переплетена с будничным рассказом о взаимоотношениях Стини с новым лэрдом. Кульминация наступает в эпизоде с залом, где пируют жуткие гости. Их дикие вопли «заставили посинеть даже ногти бедняги Вилли и пронизали холодом его кости». Эта сцена настолько зрима, так насыщена красками и движением, что потомки Стини могли бы быть уверены: их