Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед

им жалеть, когда в самом себеК себе я жалости не нахожу?[84]

С упомянутым злодеем перекликается образ Карла фон Моора – прославленного героя шиллеровских «Разбойников» (1781). В предисловии к изданию 1795 года о нем говорится:

Перед нами – образ великой, но сбившейся с пути души, наделенной всеми чертами совершенства, однако вопреки своим дарованиям утратившей себя. Неукротимые страсти и пагубное окружение развращают его нрав, шаг за шагом ввергая в пучину преступлений. В конце концов он возглавляет шайку убийц, сеет ужас, мчится от одной катастрофы к другой, погружаясь в бездну отчаяния. Но он остается величественным даже в своем падении – и именно через страдания возвращается на путь добродетели. Такой герой вызывает противоречивые чувства: к Карлу фон Моору вы будете одновременно испытывать жалость и ненависть, отвращение и любовь.

Прямыми наследниками этих масштабных образов злодеев являются герои Льюиса и Мэтьюрина, Скотта и Байрона. Их легко распознать по характерным чертам: мировой скорби, пронзительному взгляду, лицам, изборожденным страстями, и тем самым «готическим морщинам». В поэме «Гяур» находим:

Надвинув темный капюшон,На мир угрюмо смотрит он.О, как глаза его сверкают,Как откровенно выражаютОни волненья дней былых!Непостоянен пламень их[85].

О Корсаре сказано:

Едва ли кто, коль глянет он в упор,Мог вынести его пытливый взор[86].

Лара выписан по той же модели:

Легли морщины меж его бровей;То – знак страстей, но лишь былых страстей.Он так же горд, но пылкости той нет;Бесстрашен вид, презрителен привет;Важна осанка, верен зоркий взгляд,Чужую мысль ловящий вперехват[87].

Женским воплощением подобного типа злодеев выступает тираническая аббатиса – персонаж, появляющийся в «Романе в лесу» и «Итальянце». Льюис перенял и усилил этот образ, однако преступления аббатисы мелочны и злобны, в отличие от масштабных и амбициозных замыслов таких героев, как Монтони и Скедони.

Один из современников миссис Радклиф как-то заметил: чтобы превзойти ужас сцен инквизиции в «Итальянце», ей следовало бы лично спуститься в ад. Однако, подобно своим героиням, писательница обладала чересчур утонченным воображением и слишком робкой душой для столь дерзкого предприятия – сама мысль о подобном испытании заставила бы ее содрогнуться. В романе «Гастон де Блондвиль» (написан в 1802 году, издан посмертно вместе с мемуарами Нуна Тальфура) миссис Радклиф предпринимает несколько неожиданных экспериментов. Прежде всего, ее главный герой – уже не бледный романтический юноша благородных кровей, а солидный респектабельный торговец. Кроме того, писательница впервые вводит подлинного призрака, чье существование нельзя списать на игру расстроенного воображения: он тревожит не одинокую героиню или перепуганную служанку, а самого короля Генриха III и собравшихся при нем баронов. Тем не менее даже эти новаторские шаги продиктованы скорее робостью, нежели подлинной творческой смелостью. Прежде миссис Радклиф с легкостью пренебрегала исторической достоверностью, живописуя далекие эпохи и чуждые страны, теперь же она мучительно ищет средневековый колорит не в глубинах фантазии, а в старинных хрониках. Повествование перегружено детальными описаниями обрядов и церемоний; текст сопровождается пространными примечаниями, цитируются авторитетные источники: «Коллекция» Леланда; диссертация Пегге о забытой должности эсквайра королевского корпуса; рассказ сэра Джорджа Балка о коронации Ричарда III; «История казначейства» Мадора и др. Читатель оказывается не в средневековой Англии, а на тщательно срежиссированном представлении, где воссозданы костюмы, турниры и пиры минувших веков. Персонажи изъясняются архаизированным языком, подстраиваясь под живописный антураж. «Гастон де Блондвиль» заслуживает внимания как ранняя попытка воссоздать эпоху рыцарства. Он заметно превосходит по красочности такие предшествующие работы, как «Длинный меч» Леланда (1752), «Старый английский барон» мисс Рив (1777) или «Убежище» мисс Софии Ли (1785), – именно к ним, а не к ранним произведениям миссис Радклиф, можно проследить его происхождение. Стремление избегать кричащих анахронизмов и в точности воспроизводить картину былых времен предвосхитило творчество Вальтера Скотта. «Зал Куинху» Стратта, доработанный Скоттом, стал протестом против вольных вымыслов романистов и продемонстрировал основательные археологические познания автора. Сюжет «Гастона де Блондвиля» утомителен, персонажи бледны и условны, и мы, по словам Эттрикского пастуха из «Амброзианских ночей»[88], «слишком тесно связаны с кораблем-призраком». Однако если смотреть на зрелищные эффекты, роман не лишен мастерства и силы. Мисс Митфорд создала по его мотивам пьесу, тем не менее «Гастон де Блондвиль» никогда не сравнился по популярности с другими романами миссис Радклиф. Он вышел в свет, когда слава писательницы уже угасала.

С точностью установить, какие именно источники вдохновляли миссис Радклиф при работе над романами, едва ли возможно. Однако очевидно, что она обращалась к старинным хроникам и превосходно знала шекспировские трагедии. Значительную часть свободного времени она посвящала чтению – в первую очередь поэзии и прозы современников. Вступительные эпиграфы к главам нередко содержат цитаты из Мильтона, а также из поэтов ее эпохи – Мейсона, Грея, Коллинза; однажды встречается и отсылка к «Поэмам Оссиана». При этом миссис Радклиф неизменно выбирает фрагменты, пронизанные атмосферой ужаса или мистики. Нельзя исключать, что ей был знаком «Замок Отранто»; кроме того, в «Итальянца» она включает несколько цитат из мелодрамы Уолпола «Таинственная мать». Помимо письменных источников, в качестве канвы для сюжетов она, вероятно, использовала устные предания, бытовавшие в старинных аббатствах. Мистические легенды неизменно притягивали ее внимание. Вероятно, во время путешествий с супругом по английским замкам она собрала обширный запас подобных историй. Например, фоном для «Гастона де Блондвиля» послужил замок Кенилуэрт. О том, сколь сильно древние руины будоражили ее воображение, можно судить по ее путевым заметкам. В аббатстве Фернесс ей представлялось «полночное шествие монахов», а в замке Бруэм «почти можно было разглядеть, как суровый сторож появляется в дверном проеме, и уловить бряцание ключей. Он безучастно внимал и скрежету цепей, и отзвуку скорбного стона, что, казалось, исходил из самой глубины истерзанного сердца». Или: «Тоненькие ясеневые деревца волновались над опустевшими дверными проемами. В сумерках чей-нибудь суеверный взгляд мог принять их за призрак бывшего хозяина замка, терзаемого угрызениями совести, или за дух страдальца, одержимого жаждой возмездия».

Стиль миссис Радклиф заметно выделяется на фоне манеры письма многих ее современниц – к примеру, миссис Рош, создательницы «Детей аббатства» и ряда ныне забытых романов. Однако миссис Радклиф нередко злоупотребляет пространными недостаточно стройными предложениями: их извилистая структура напоминает винтовые лестницы ее старинных башен. В романах Радклиф практически никто – за исключением комичного болтливого слуги, чье вульгарное поведение призвано вызывать смех, – не прибегает к живой разговорной речи. Даже в критических ситуациях героини очень тщательно подбирают слова. Диалоги звучат столь же торжественно и искусственно, как тексты из устаревших школьных хрестоматий. В ранних работах писательница почти не использует прямую речь, предпочитая косвенную как более удобную. Порой, погружаясь в подробные описания, Радклиф неожиданно прибегает к выразительным оборотам. Например, в «Удольфских тайнах» она