Александр II - Коллектив авторов

Торжества такого рода отнимают много времени от серьезного дела, они повторяются слишком часто и потому обратились в какую-то формальность. Несмотря на то, для войска они все-таки имеют свое значение как средство, которым пользовались с давних времен наши государи и члены царской семьи для поддержания нравственной связи с войсками (конечно, преимущественно гвардейскими).

31 декабря

Вот и 1875 год канул в вечность. Завтра вступаем в новый год: каков он будет? Лучше или хуже прожитого? <..> Лично для меня истекший год не представляет ничего выдающегося; я не могу назвать его ни особенно благополучным, ни несчастливым.

1876 год

8 апреля

Императрица принимает близко к сердцу нынешние дела турецких славян и не скрывает своего негодования на то, что наша дипломатия держится в этом вопросе такой пассивной роли. Императрица выражалась в этом смысле при многих офицерах Генерального штаба и других лицах, присутствовавших при осмотре карт; в том же смысле возобновила со мною разговор и позже, пред обедом. С глубокою скорбью говорила она о страшном кровопролитии, которое именно теперь происходит на театре войны. По последним телеграммам, инсургенты[227] четыре дня дрались с сильными турецкими войсками и, не имея уже боевых припасов, бились на ятаганах. Когда я сказал, что надобно возлагать надежды на лучший оборот дела, когда государь поедет за границу, императрица со вздохом сказала: «А до тех пор? – сколько бедствий вынесут эти несчастные!»

15 апреля

Князь Горчаков не в первый раз рассказывает мне о своих разговорах с императрицей, которая ставит его в неприятное положение, выражаясь с упреком о нашей теперешней примирительной и сговорчивой политике. Но государь твердо держится этого направления и не поддается женским влияниям.

30 июня

В Петергофе, так же, как и здесь в Петербурге, исключительные предметы разговоров и толков – здоровье государя и восточный вопрос. До приезда государя ходили самые зловещие слухи о расстроенном его здоровье и упадке нравственном; с прибытием же его несколько успокоились; однако ж нашли его сильно исхудавшим. Доктор Боткин (осмотревший государя во вторник) говорил мне, что не нашел в нем никаких симптомов опасных.

14 июля

Перед концом обедни я отправился в Александрию, дождался возвращения из церкви всей царской фамилии, поздравил именинника, позавтракал, – и затем потребован был в кабинет государя с докладом. После незначительных предметов доклада пришлось, естественно, коснуться нынешних политических отношений, и тогда у государя невольно вырвалось сознание затруднительности настоящей минуты. Давно уже не случалось мне слышать от него такого искреннего, откровенного излияния занимающих его мыслей и задушевных забот. «Постоянно слышу я упреки: зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бедственным последствиям европейской войны? Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России». Тут государь обратился к воспоминаниям Крымской войны; слезы навернулись на его глазах, когда он заговорил о тогдашнем тяжелом положении покойного императора Николая, об упреках, которыми тогда осыпали его и друзья, и недруги за то, что он вовлек Россию в бедственную войну. Затем государь, отвечая на мои вопросы, сказал: «Конечно, если нас заставят воевать – мы будем воевать; но я не должен сам подать ни малейшего повода к войне. Вся ответственность падет на тех, которые сделают вызов, и пусть тогда Бог решит дело. Притом не надобно забывать, что секретный союз, заключенный мною с Германией и Австрией, есть исключительно союз оборонительный; союзники наши обязались принять нашу сторону, если мы будем атакованы; но они не сочтут себя обязанными поддерживать нас в случае инициативы с нашей стороны, в случае наступательных наших предприятий, и в этом случае может выйти то же, что было в Крымскую войну, – опять вся Европа опрокинется на нас…»

В таком смысле разговор или, лучше сказать, монолог государя продолжался с полчаса, так что мне трудно припомнить все его слова; он был растроган, так что были минуты, когда не мог говорить. Он сознался, что эти именно заботы и беспокойства постоянно гложут его и подкапывают здоровье. «Может быть, по наружности я кажусь спокойным и равнодушным; но именно это и тяжело – показывать лицо спокойное, когда на душе такие тревожные заботы. Вот отчего я и худею, отчего и лечение мое в Эмсе не пошло впрок».

Это искреннее излияние, этот скорбный голос, вырвавшийся так неожиданно для меня из глубины сердца государя, растрогал меня и оставил сильное впечатление. Доклад нынешнего дня останется у меня всегда в памяти.

3 августа

При докладе сегодня государь опять говорил о настоящем настроении общественного мнения в России, о подстрекательных статьях русской печати, при этом высказал предположение, что агитаторы пользуются случаем для своих зловредных видов. «Но, – прибавил он, – я твердо надеюсь, что последствия выкажут выгоды того сдержанного положения, которое мы приняли в восточном вопросе». Мне показалось сегодня, что государь смотрит на вещи гораздо спокойнее, чем случалось мне замечать в прежние разы.

23 сентября

Сегодня при докладе опять я должен был спросить приказания относительно тех офицеров, которых отставки были приостановлены, но которые, не дождавшись формального увольнения, уехали в Сербию и давно уже там воюют. Государь разрешил им всем дать отставки и как-то неохотно согласился на мое предложение произвести расследование, каким образом офицеры эти могли получить заграничные паспорты, не получив предварительно ни отставки, ни отпуска за границу. Ясно, что во всем этом деле движения волонтеров в Сербию сам государь действовал двойственно и отчасти сам способствовал распространению убеждения, что правительство поощряет это движение. Всем известно, что наследник цесаревич принимал и продолжает принимать самое деятельное участие в славянском деле. К сожалению, к нему втираются в доверие такие пройдохи, каков, например, Ростислав Фадеев и ему подобные. Исходящая из Аничковского дворца агитация идет совершенно вразрез принятой официально политике; государь это знает и смотрит сквозь пальцы. При такой двойственности может ли быть какая-либо определенная система в действиях, какой-нибудь ясный план!

1 октября

Каждый день государь сзывает к себе государственного канцлера, графа Адлерберга, Игнатьева и меня; прочитываются полученные телеграммы и депеши, обсуждаются ответы, и почти всякий раз расходимся в полном недоумении – как выйти из ловушки, в которую мы попали[228].

16 октября

Сегодня мы собрались, по обыкновению, у государя после завтрака, чтобы выслушать полученные известия. По лицу государя уже можно было догадываться, что известия неудовлетворительные: государь имел вид расстроенный, как будто