Мастера европейской прозы - Владимир Владимирович Набоков

есть место стольким же разным аспектам, сколько есть темпераментов и талантов; возможно и постепенное накопление нескольких практически неосознанных импульсов, и внезапное объединение нескольких отвлеченных идей без отчетливой бытовой подоплеки. Но так или иначе процесс этот все равно можно свести к самой естественной форме творческого трепета – к внезапному живому образу, молниеносно выстроенному из разнородных деталей, которые открылись все сразу в звездном взрыве ума.

Когда писатель принимается за труд воссоединения, творческий опыт говорит ему, чего избегать во время приступов той слепоты, которая нападает даже на самых великих, когда бородавчатая жирная нежить условностей или склизкие бесенята по имени «текстовые затычки» карабкаются по ножкам письменного стола. Пылкий «восторг» выполнил свое задание, и холодное «вдохновение» надевает строгие очки. Страницы еще пусты, но странным образом ясно, что все слова уже написаны невидимыми чернилами и только молят о зримости. Можно по желанию развертывать любую часть картины, так как идея последовательности не имеет значения, когда речь идет о писателе. Последовательность возникает лишь потому, что слова приходится писать одно за другим на одна за другой идущих страницах, как и читательскому уму требуется время, чтобы прочесть книгу, по крайней мере в первый раз. Ни времени, ни последовательности нет места в воображении автора, поскольку исходное озарение не подчинялось стихиям ни времени, ни пространства. Будь ум устроен по нашему усмотрению и читайся книга так же, как охватывается взглядом картина, то есть без тягостного продвижения слева направо и без нелепости начал и концов, это и было бы идеальное прочтение романа, ибо таким он явился автору в минуту замысла.

И вот он готов его написать. Он полностью снаряжен. Вечное перо залито чернилами, в доме тихо, табак рядом со спичками, ночь еще молода… и в этом приятном положении мы его и покинем, осторожно выскользнем, прикроем дверь и решительно столкнем с крыльца зловещего монстра здравого смысла, который топает по ступеням, готовясь скулить, что книгу не поймет широкая публика, что книгу ни за что не удастся… И как раз перед тем, как он выдохнет слово П, Р, О, Д, А, Т, Мягкий Знак, нужно выстрелить здравому смыслу в самое сердце.

L'envoi[100]

Кому-то из вас может показаться, что при нынешнем крайне неспокойном положении в мире изучать литературу, и уж тем более изучать структуру и стиль, – пустая трата сил. Я допускаю, что при известном складе ума – а он у всех у нас разный – изучение стиля может показаться пустой тратой сил при любых обстоятельствах. Но отвлекаясь от этого, я всегда считал, что в любом уме – художественного или практического склада – всегда найдется ячейка, восприимчивая к тому, что неподвластно страшным невзгодам обыденной жизни.

Романы, которые мы тут усваивали, не научат вас ничему, что пригодилось бы в обычных житейских ситуациях. Они бесполезны в конторе и на военных сборах, на кухне и в детской. Знания, которые я стремился вам передать, в сущности, предмет роскоши. Они не помогут вам разобраться ни в политэкономии Франции, ни в тайнах женского или юношеского сердца. Но если вы следовали моим инструкциям, они могут помочь вам испытать чистую радость от вдохновенного и точно выверенного произведения искусства; и эта радость, в свою очередь, способна вызвать чувство более глубокого душевного покоя, когда понимаешь, что при всех ошибках и промахах внутреннее устройство жизни тоже определяется вдохновением и точностью.

В этом курсе я попытался раскрыть механизм чудесных игрушек – литературных шедевров. Я попытался сделать из вас хороших читателей, которые читают книги не из детского желания отождествиться с героем, не из подросткового желания узнать жизнь и не из университетского желания поиграть обобщениями. Я попытался научить вас читать книги ради их формы, их образов, их искусства. Я попытался научить вас трепету эстетического удовольствия, сочувствию не к персонажам книги, но к ее автору – к радостям и трудностям сочинения. Наши беседы велись не вокруг книг, не по их поводу: мы проникали в самое средоточие шедевра, к его бьющемуся сердцу.

Курс подошел к концу. Работа с вашей группой была необычайно приятным взаимодействием между фонтаном моей речи и садом ушей – иных открытых, иных закрытых, чаще – восприимчивых, иногда – чисто декоративных, но всегда человеческих, всегда божественных. Окончив университет, кто-то из вас продолжит чтение великих книг, кто-то прекратит; а кто чувствует, что никогда не разовьет в себе способность наслаждаться великими мастерами, тому лучше вообще их не читать. В конце концов, и в других областях встречается этот трепет восторга – упоение чистой наукой не менее сладостно, чем наслаждение чистым искусством. Главное – этот озноб ощутить, а каким отделом мозга или сердца – неважно. Мы рискуем упустить лучшее в жизни, если этому ознобу не научимся, если не научимся привставать чуть выше собственного роста, чтобы отведать плоды искусства – редчайшие и сладчайшие из всех, какие предлагает человеческий ум.

Комментарии

С. 26. «Мой отец был знатоком Диккенса и одно время читал нам, детям, вслух большие куски из Диккенса, по-английски, конечно <..>» – Цитируется письмо В. Набокова от 5 мая 1950 г. к известному американскому критику и писателю Эдмунду (Банни) Уилсону (1895–1972). Отец Набокова, Владимир Дмитриевич (1870–1922), известный общественный и государственный деятель, один из лидеров кадетской партии, правовед и публицист, составил очерк жизни и творчества Ч. Диккенса для четвертого тома «Истории западной литературы (1800–1910)», выходившей под редакцией Ф. Д. Батюшкова (см. Приложение II в настоящем издании).

На другом уровне моими героями были Скарлет Пимпернел… – «Алый Первоцвет» («The Scarlet Pimpernel», 1905) – приключенческий роман британской писательницы и драматурга венгерского происхождения баронессы Эммы Орци (1865–1947), отсылки к которому позднее возникнут у Набокова в романе «Ада, или Отрада» (1969).

С. 27. После бессмысленного убийства В. Д. Набокова на берлинской сцене в 1922 году… – В. Д. Набоков был убит радикальными монархистами (28 марта 1922 г.) не на сцене, а в зале Берлинской филармонии во время покушения на лидера кадетской партии П. Н. Милюкова.

С. 28. Набоков подменял внезапно заболевшую венгерскую романистку… – Имеется в виду эмигрировавшая во Францию венгерская писательница Йоланда Фолдеш (1902–1963), автор бестселлера «Улица кошки-рыболова» (1936). Набоков в тот вечер (11 февраля 1937 г.) выступил с чтением своего французского эссе о Пушкине.

С. 31. …«Песни последнего менестреля», «Задачу» Купера, отрывки из «Генриха VIII», повесть Крабба «Час разлуки», фрагменты из «Бездельника» Джонсона, Брауна «Обращение к табаку» (пародия на Поупа), «Сентиментальное путешествие» Стерна (весь кусок с дверями без ключа и скворец) и, конечно, «Обеты любви» в неподражаемом