История философии - Энтони Грейлинг

круглое» можно заменить «a» на «b», получив предложение «b круглое», при этом истинностное значение исходного предложения от такой замены не изменится. Это известно как принцип взаимозаменимости кореферентных термов salva veritate («с сохранением истинностного значения»). Любой язык, в котором действует этот принцип, называется «экстенсиональным» или истинностно-функциональным.

Но представьте себе следующее: предположим, Том не знает, что Цицерона также называют Туллием (его полное имя было Марк Туллий Цицерон), но при этом он справедливо считает, что Цицерон написал трактат De Amicitia («О дружбе»). Согласно принципу взаимозаменимости кореферентных термов, истинностные значения предложений «Том считает, что Цицерон написал De Amicitia» и «Том считает, что Туллий написал De Amicitia» должны совпадать. Однако поскольку Том не знает, что Туллий — это другое имя Цицерона, он не согласится с тем, что Туллий написал De Amicitia, а значит, мы не можем заменить имя «Цицерон» на «Туллий» без изменения истинностного значения. Здесь принцип взаимозаменимости дает сбой.

Выражения вроде «считает, что», «знает, что», «надеется, что», «намерен сделать так, чтобы» сообщают о пропозициональных установках, то есть о психологическом отношении субъекта к пропозиции (суждению), которая следует за союзом «что» в каждом конкретном случае: «Том считает, что p», «Том надеется, что p» и так далее, где «p» — это любая пропозиция. Очевидно, что когда указующее выражение оказывается внутри контекста пропозициональной установки, оно уже не указывает на свой объект обычным, прямым образом; и это объясняет нарушение принципа взаимозаменимости. Языки или контексты, в которых этот принцип не соблюдается, называются «интенсиональными» языками или контекстами. Контексты пропозициональных установок являются интенсиональными.

Заметим, однако, что принцип взаимозаменимости нарушается только в том случае, если мы исходим из того, что указующие выражения функционируют внутри контекстов пропозициональных установок точно так же, как и вне их. Используя различение смысла и референции, Фреге предположил, что это не так: указующие термы, находящиеся внутри подобных контекстов, отсылают не к своим референтам, а к своим смыслам. Поскольку смыслы термов — это, по сути, «способы мыслить» их референты, то под именем «Цицерон» в сообщении о пропозициональной установке имеется в виду не сам человек, носящий это имя, а способ мышления, позволяющий нам на этого человека указывать. Поскольку смыслы имен «Цицерон» и «Туллий» различны — это разные способы «представления» человека по имени Цицерон, — термы «Цицерон» и «Туллий» внутри контекста пропозициональной установки не являются кореферентными; они указывают на разные смыслы. Глаголы пропозициональных установок, такие как «считает», «надеется» и прочие, осуществляют «сдвиг референции». Соответственно, принцип взаимозаменимости не нарушается; он остается в силе во всех случаях, когда два или более терма указывают на одно и то же — будь то физический объект или смысл.

Эти взгляды оказались весьма плодотворными для философии языка, не в последнюю очередь потому, что они вызвали как возражения, так и попытки их защиты. В самом деле, кажется вполне естественным утверждать, что в предложениях «Цицерон написал De Amicitia» и «Том считает, что Цицерон написал De Amicitia» в обоих случаях речь идет (указывается) об одном и том же человеке — Цицероне. В обычном разговоре никому и в голову не придет, что в первом случае мы говорим о человеке, а во втором — о некоем «способе представления», связанном с его именем. Более того, допущение, что референция имени остается неизменной в разных контекстах, кажется совершенно необходимым, когда мы говорим: «Цицерон написал De Amicitia, а Том считает, что он также написал De Senectute». Это случай анафоры, когда для понимания того, к кому относится местоимение «он», требуется отчетливое понимание того, что оно отсылает к тому же объекту, к которому отсылает имя «Цицерон». Именно так работают местоимения: их задача — сохранять референцию. Взгляды же Фреге требуют гораздо более сложной теории анафоры, нежели та, что подсказывается нам интуицией.

У последователей Фреге есть свои ответы на эти и другие критические замечания; богатство и высокая техническая сложность дискуссии, порожденной трудами Фреге, служат ярким свидетельством их значимости. Это еще одна иллюстрация того, что, даже если конечная цель какого-то начинания и не достигнута, сам проделанный к ней путь может оказаться чрезвычайно плодотворным.

МУР (1873–1958)

О связи Дж. Э. Мура с Расселом уже упоминалось. Будучи студентом, а затем членом совета одного из кембриджских колледжей, он также дружил с Литтоном Стрейчи, Джоном Мейнардом Кейнсом и Леонардом Вулфом, через которых — благодаря своему главному труду Principia Ethica — оказал значительное влияние на других участников Блумсберийского кружка. В этой работе он пришел к выводу, что две самые ценные сами по себе вещи, к которым стоит стремиться ради них самих, — это красота и дружба; этот взгляд закономерно нашел живой отклик в литературно-художественном мироощущении членов этой группы*.

Решение Мура, принятое им в студенческие годы, сменить классическую филологию на философию было навеяно Мак-Таггартом, тогда еще молодым и энергичным доном. Мак-Таггарт стал его наставником, и под его руководством Мур обратился к идеалистической философии. В своей конкурсной диссертации на соискание статуса члена колледжа, посвященной метафизическим основаниям этики, Мур признавал свой долг перед Брэдли и в то же время подвергал этику Канта последовательной критике. В частности, Мур критиковал Канта за то, что тот не проводил различия между психологическим актом вынесения суждения и вопросом об объективной истинности (или ложности) этого суждения. Это перекликается с фрегевским неприятием психологизма и является одним из двух аспектов ранних взглядов Мура, которые сохранились и после того, как он отказался от идеализма.

Другим аспектом стало выявление им того, что он считал логической ошибкой в этическом мышлении, а именно определения «добра» через удовольствие или желательность — то есть через нечто, что может быть эмпирически зафиксировано как наполняющее содержанием это понятие. Поскольку в качестве привычных кандидатов для определения добра обычно выступают естественные свойства, такие как удовольствие или счастье, Мур назвал это «натуралистической ошибкой». Вместо этого он утверждал, что добро (или «благо») неопределимо. Любая попытка объяснить или определить «добро» подобна попытке объяснить или определить «желтый цвет»: нельзя определить желтый цвет словами или через что-то отличное от него самого, можно лишь продемонстрировать пример желтизны тому, кто хочет узнать, что означает слово «желтый».

Это положение получило более полное развитие в Principia Ethica. Аргументом Мура в пользу существования натуралистической ошибки там служит «аргумент открытого вопроса». Если кто-то отождествляет добро с удовольствием, вы можете сказать: «Это приятно, но вопрос о том, является ли оно добром, все еще остается открытым». Какое бы естественное свойство ни предлагалось для анализа понятия «добро», можно признать наличие этого