История философии - Энтони Грейлинг

он рассуждал следующим образом. Мир состоит из множества вещей, каждая из которых обладает свойствами и находится в отношениях с другими вещами. Описание мира должно быть не просто списком объектов, но также и объяснением их свойств и отношений. Вещи с их свойствами и отношениями являются составными частями фактов, а факты выражаются предложениями. Предложения, которые выражают «базовые факты», то есть просто утверждают, что нечто обладает определенным свойством или находится в определенном отношении к какой-то другой вещи, Рассел называл «атомарными предложениями». Когда атомарные предложения соединяются друг с другом с помощью логических слов «и», «или» и «если... то...», они образуют сложные, или «молекулярные», предложения. Они чрезвычайно важны, поскольку от них зависит возможность вывода. Наконец, существуют «общие предложения», такие как «все люди смертны», и они требуют принятия некоторых общих принципов в дополнение к эмпирическим свидетельствам, получаемым благодаря знакомству с объектами и свойствами, упоминаемыми в атомарных предложениях.

Полученные в результате анализа «атомы» мира — это частные чувственные данные, «маленькие цветовые пятна или звуки, мгновенные вещи», а также свойства вроде «белизны» и отношения вроде «после» или «рядом с». Одна из причин называть их «атомами» заключается в том, что в данном контексте они представляют собой вещи как базовые, или фундаментальные, так и логически независимые друг от друга. Анализ сложных символов (предложений) на составляющие их «простые символы» — атомарные предложения — позволяет нам установить прямую связь между входящими в них терминами и этими атомами опыта. В «логически совершенном языке» (логике «Principia Mathematica») конечные компоненты атомарных предложений будут взаимно однозначно соответствовать атомарным составляющим фактов. В идеале каждому атомарному объекту будет соответствовать свой собственный индивидуальный простой символ.

Атомы мира — это простые элементы, то есть вещи, не поддающиеся дальнейшему анализу, и они крайне недолговечны; это мимолетные чувственные данные, поэтому образуемые ими комплексы, то есть факты, представляют собой сконструированные из них «логические фикции». Мы знакомы с атомами; все остальное мы знаем по описанию.

«Лекции по логическому атомизму» скорее набрасывают программу, нежели предлагают детальную метафизику и эпистемологию, но даже в таком виде они обнаруживают трудности, среди которых можно выделить следующие. Теория амбициозно пытается представить эмпирическое объяснение значения, включающее в себя взгляды на познание, восприятие и сознание, и делает это на основе допущения, будто существует единственный правильный способ отображения глубинной структуры языка в логике. Это как минимум сомнительно. Рассел относит к объектам прямого знакомства не только простые объекты, но и их свойства и отношения, также трактуя их как простые элементы (как нечто неанализируемое). В качестве примеров таких атомов он приводит цветовые пятна, однако цвета не могут быть атомарными, поскольку они не являются логически независимыми друг от друга. Довольно быстро ему пришлось отступить от идеи, что простые элементы в основании логической структуры представляют собой чувственные данные — атомы опыта, и заявить, что их можно познать лишь путем умозаключения как предел анализа. Но в таком случае терпит крах само стремление связать физику — которая представляет собой свод описательного знания — с опытным основанием, обеспечивающим прямую связь между простыми символами и простыми сущностями.

«Логико-философский трактат» Витгенштейна представляет версию этого взгляда в гораздо более строгой, систематичной и лаконичной форме (см. ниже). Некоторые из идей, которые Рассел и Витгенштейн развивали каждый по-своему, обсуждались ими еще в то время, когда Витгенштейн был учеником Рассела в Кембридже перед Первой мировой войной.

Рассел никогда не считал себя философом морали — хотя он определенно был моралистом (отнюдь не пуританского толка, скорее наоборот), — но фактически он внес подлинный вклад в теорию морали, предвосхитив эмотивизм (идею о том, что этические суждения представляют собой замаскированное выражение чувств оценивающего субъекта по поводу рассматриваемого вопроса) и «теорию ошибок» (взгляд, связываемый главным образом с Дж. Л. Маки, согласно которому этические суждения ложны, поскольку они не объективны). С учетом того, что Рассел имел весьма категоричные взгляды на то, что правильно, а что нет (Первая мировая война была злом, ядерное оружие — это плохо, шлепать детей — неправильно, лицемерие — скверно, доброта и сострадание — благо, мир — это хорошо), между его теорией и практикой нет прямой связи.

Популярные труды Рассела на темы общества и морали оказались в числе тех факторов, которые помогли освободить по меньшей мере западный мир от некоторых крайностей викторианского морализаторства, а его популярные сочинения по философии привели в эту область множество людей. На склоне лет он стал мудрецом, у которого спрашивали, какое послание он хотел бы оставить миру, и он достойно ответил на этот вызов в своей старомодной манере, сказав по сути, что надеется, что разум и мир в конечном итоге возобладают над глупостью, к которой склонно человечество. Возможно, у короля Георга и некоторых других людей и были сомнения по поводу личной жизни Рассела, но в целом нельзя отрицать, что он был великим человеком.

ФРЕГЕ (1848–1925)

Логик Джузеппе Пеано познакомил Рассела с трудами Готлоба Фреге, однако, по собственному признанию Рассела, он не до конца все в них понял — во многом из-за неинтуитивной нотации, разработанной Фреге для изложения своего нового и мощного расширения логики. Одними из первых, кто оценил значение этой работы, помимо Пеано, Рассела и еще нескольких человек, были логики Алонзо Чёрч и Курт Гёдель. Начало признанию философских заслуг Фреге, возможно, положило упоминание его Расселом в Лоуэлловских лекциях в Гарварде в 1914 году (опубликованных под названием «Наше познание внешнего мира»), где он отметил, что Фреге дал «первый законченный пример» применения «логико-аналитического метода в философии». В журнале «Monist» за 1915 год были опубликованы отрывки из первого тома «Основных законов арифметики» Фреге в переводе Иоганна Штахельрота и Филипа Журдена, которые процитировали замечание Рассела в своих вводных комментариях, разъясняя замысел Фреге.

Однако более широкое признание в философском сообществе Фреге получил тогда, когда в 1952 году Питер Гич и Макс Блэк опубликовали переводы некоторых его работ*. Они писали: «Одна из целей этого тома — сделать доступными для английских читателей наиболее важные логические статьи Фреге, которые долгое время оставались погребенными в различных немецких периодических изданиях (большинство из которых ныне прекратили свое существование)... Профессор Райл и лорд Рассел оказали огромную помощь, одолжив работы Фреге, которые в противном случае было бы почти невозможно достать». Как показывают эти замечания, идеи Фреге оставались по большей части недоступными для всех, кто не владел немецким языком и математическими знаниями и не имел возможности раздобыть редкие журналы и книги. За их сборником последовал