Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Когда на одном конце неопределенности – темная комната, в которой о чем-то договорились, но никто не знает, о чем именно, разумнее, наверное, подойти с другого конца. Сдача России Китаю – это вообще что такое, как выглядит? Об экстремальной форме в виде передачи территорий никто, кажется, не говорит и не думает. Политическая зависимость – ну вот мы увидели, как Путин согласовывает с Си свои политические планы; даже Пескову, судя по всему, было неловко, и он пояснял, что все не так поняли, но что там понимать – вот это «Я знаю, что в будущем году в вашей стране пройдут очередные президентские выборы, уверен, что российский народ сильно вас поддержит» звучит неотличимо от того, что сам Путин говорит на встречах с губернаторами, у которых приближаются перевыборы. Дальше можно фантазировать – в рамках новой близости Путину придется согласовывать с Пекином и собственные кадровые решения, и какие-нибудь важные шаги вроде пенсионной реформы; допустим. Наверное, это унизительно для самого Путина – может быть, а может быть, ему нормально, мы же не знаем. Существеннее то, что с точки зрения российского общества никакой разницы нет. Допустим, раньше Путин принимал решения сам, теперь будет принимать решения с согласия Пекина. В обоих случаях ни мнения, ни интересов российских граждан никто не учитывает и не собирался, да и решения наверняка одни и те же – что, если бы не было необходимости спрашивать Си, Путин бы не стал выдвигаться в 2024 году?

Все пессимистичные построения относительно новых российско-китайских отношений крутятся вокруг суверенитета, которого, вероятно, станет теперь меньше. Но давно стоило заметить, что фетишизированный путинскими спичрайтерами суверенитет в наших условиях привязан не к государственности, а к самому Путину (Путин это Россия, как не раз было сказано). Можно предположить, что Путин торгует суверенитетом вовне – легко. Но отношения между властью и обществом внутри России при этой торговле не меняются. Предприятие переходит из рук в руки, рабочие продолжают ходить на работу, станки в основном исправны, все по-прежнему. Менеджмент тоже на своих местах.

Изменник на троне – понятный страх и понятный риск. Но, переживая, что Путин продает Россию, вспомните, принадлежала ли она вам до приезда Си. У нас давно ее отобрали, она давно принадлежит черт знает кому, и дальнейшие коррективы в реестре собственников – ну, наверное, исследователю интересно, но с точки зрения гражданина единственный существенный факт – что ему, гражданину, она не принадлежит, – не нов и привычен, а попытки чего-то бояться заранее кажутся искусственными и натужными. Чего боитесь – китайский турист будет хамить российскому прохожему, а мент станет на его сторону? Китайский лесоруб будет хищнически вывозить кругляк? Китайский архитектор построит в центре Петербурга пагоду? Все страшные картинки – и знакомые, и немного смешные. Если режим и так омерзителен и бесчеловечен, если государство уродливо и бессмысленно, имеет ли значение, что режим будет прокитайским, а государство – вассальным? Переживать имеет смысл, только если ты чиновник или силовик, который шел в систему, чтобы противостоять Китаю (интересно, существуют ли вообще такие) – в этом случае да, ты, наверное, сейчас огорчен и разочарован. Но остальным-то о чем беспокоиться? Мобилизованный сидит в окопе и грустит – Путин сдал Россию Китаю. Релокант в Ереване страдает – мол, все как у Сорокина. Политзаключенный в тюрьме – Боже мой, Путин мою родину продал. Каждому контрольный вопрос – была ли у тебя родина, и если да, чем докажешь.

Зависимость от Китая, если она действительно как-то усилилась после приезда Си – даже если считать ее проблемой, намертво увязана со всеми остальными проблемами путинского правления и нынешней российской государственности в целом, и даже если Кремль будет полностью подконтролен Пекину, на человеческом уровне операторами несвободы останутся мент, судья, чиновник, пропагандист, и когда (если) общество будет в состоянии защититься от несвободы, выяснять отношения оно будет именно с ментом, а не с товарищем из китайского ЦК, и если с ментом получится, то и китайский товарищ сам собой куда-нибудь денется.

Но сдача родины Китаю – это страхи, а есть ведь еще и надежды, и понятен восторг патриотов по поводу того, что увязшей на фронте стране кто-то сильный хотя бы символически (а может, и по-настоящему) протянул руку помощи. Понятно, что сама по себе такая надежда есть знак полного морального и не только морального банкротства, потребность в старшем брате плохо вяжется с прежним шапкозакидательством, но даже если все это оставить за скобками – Китай же не пришлет солдат, да и вооружения, какими бы они ни были, доехав до фронта, только подстегнут западную помощь Украине и никакого перелома не устроят. На что же тогда надежда? Ни на что ведь на самом деле. И тут уместна, может быть, странная историческая аналогия – никто уже не помнит, но в 1998 году после дефолта, когда Кириенко уже отправили в отставку, а Примаков как консенсусный премьер-спаситель еще не появился, правительством в статусе и.о. руководил Виктор Черномырдин, а на экономический блок он к себе позвал молодого реформатора Бориса Федорова, который, в свою очередь, был увлечен опытом экономических реформ в Аргентине и пригласил в Москву их архитектора Доминго Кавальо («приглашение в Россию для Кавальо «подобно инъекции кокаина»», – цитировал «Коммерсантъ» какого-то информированного аргентинца). Неделю подряд программа «Время» рассказывала об успехах аргентинских реформ и о безальтернативности их опыта для России; выглядело это довольно отчаянно, но, видимо, действительно больше надеяться было не на что, но кончилось все тем, что Черномырдина так и не утвердили, Борис Федоров исчез, а с ним и надежды на Аргентину – но поскольку они и так были сомнительные, никто особенно не расстроился, наступал новый 1999 год и с ним совсем другая эпоха, про которую никто не знал и не мог представить, какой она будет. Наверное, и сейчас надо исходить из чего-то такого – когда будущее настолько туманно, ни страхи, ни надежды никакого реального смысла не имеют, и лучше просто не обращать на них внимания.

27 марта 2023

«Русский шепот» – это был такой хэштег у военкоров на этапе суровикинских ударов по украинским городам. Какие-то (вероятно, выдуманные) анонимные харьковчане и одесситы, прячась в подвалах от воздушных тревог, писали, обращаясь к российской армии, что, мол, вы нас, пожалуйста, посильнее бомбите, мы понимаем,