Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

(два с половиной), всего уголовных дел – уже более полутысячи. Не самые, может быть, впечатляющие цифры не должны сбивать с толку – все предыдущие массовые репрессивные эпизоды, казавшиеся когда-то новым тридцать седьмым годом – «болотное дело», «московское дело», «дворцовое дело», – преследовали своей целью разгром и запугивание политически активной среды, людей, готовых пусть и к символическому, но все же действию – выход на улицу, участие в митинге, бросание знаменитого «стаканчика в омоновца». Не стопроцентная, но все же довольно надежная страховка от проблем с государством в тех условиях была устроена довольно просто – не хочешь в автозак с перспективой реальной тюрьмы, постарайся избегать массовых скоплений граждан в те дни, когда соответствующая сторона улицы наиболее опасна при массовых задержаниях. Разумеется, и такая форма отношений государства с гражданами была не чем иным, как террором и запугиванием, но все же террором адресным и точечным, подразумевавшим понятное и довольно четкое разделение между протестным меньшинством и молчаливо-лояльными обывателями, которых, как тогда любили говорить, политика не касается. Теперь же из тринадцати сидящих – на каждого профессионального активиста приходится с десяток случайных людей, схваченных и посаженных в тюрьму в произвольном порядке за высказывания, криминальная недопустимость которых была в одностороннем порядке провозглашена государством меньше года назад, а до того – тридцать лет, то есть срок активной жизни целого поколения, общество существовало по другим законам, буква и дух которых не признавали преступным критическое высказывание о действиях государства и армии.

Криминализация критики власти – качественное изменение общественных отношений, революционное по своим масштабам и потенциальным последствиям. Сравнения с советским прошлым, заезженные еще в мирное время, также выглядят теперь по-новому. Довоенная Россия даже с ее политическими уголовными делами, разгонами демонстраций и прочим была несравнимо более свободным («западным») обществом в сравнении с тоталитарным СССР, где закон и административная практика полностью исключали многие из гражданских свобод, естественных для граждан даже путинской России. Теперь прежнего уверенного ответа на вопрос о разнице между эпохами нет. Репрессивные главы общественного договора брежневско-андроповских времен подразумевали нулевую государственную терпимость именно к активным оппонентам режима – чтобы уехать в политический лагерь в конце семидесятых, нужно было совершить понятный и общеизвестный набор действий, уводящий обычного советского человека в разряд диссидентов. Митинговать, собирать подписи, публиковать на Западе политические тексты или тиражировать их в советском подполье – поздняя советская власть, травмированная, пусть и по своему, тридцать седьмым годом не слабее, чем само общество, старалась придерживаться конкретики в своих репрессивных делах, и даже не вспоминая вслух о ХХ съезде, до самого конца соблюдала его прописанные между строк решения, среди которых была и недопустимость массовых посадок «ни за что».

Тридцать седьмым годом российские комментаторы пугают друга друга много лет, сравнение заездили, но если относиться к нему не как к страшилке, а как к нейтральному обозначению конкретного явления – массового террора в произвольном порядке и без реального состава преступления, – то именно статья 207.3 и уже имеющийся опыт правоприменения по ней делает нынешнюю Россию ближе к 1937 году, чем все репрессии первых двух путинских десятилетий.

При этом нельзя, конечно, сказать, что драконья логика, когда государство-людоед время от времени выхватывает наугад из многомиллионной массы очередную жертву, как-то нова для нынешней России. Внушителен список жертв бытового (задержан по пустяковому поводу и загадочно скончался в участке) полицейского террора, давно в привычный порядок вещей вошли неправосудные приговоры в том числе в рамках сведения счетов между кем-то более влиятельным и обычным человеком, не удивить нас и политическими заказными убийствами. Но до сих пор такие эпизоды хотя бы формально проходили по категории эксцессов, позволяя в том числе (хрестоматийным, видимо, навсегда останется дело Голунова) давать обратный ход в наиболее скандальных и трагических ситуациях. Теперь же драконий принцип становится полноценным законом, и за государством уже не побегаешь с криками о чудовищной ошибке – право решать, что именно сегодня считать ошибкой, а что преступлением, интегрировано теперь в российское формальное право. Массовое правоприменение по статье о мыслепреступлении делает потенциальным политзаключенным буквально каждого, а благодарность за то, что конкретно тебя и конкретно в этот раз не тронули, превращается в основу обратной связи между гражданином и государством. Понятно, что государство и раньше внушало у подданных страх, но, будучи формализованным, страх превращается в уже легитимный инструмент государственного управления, и если ставить новые репрессивные практики в один ряд с какими-то другими приметами военного времени, то ближайший родственник криминализации критики – это, очевидно, до сих пор не остановленная мобилизация, устроенная точно так же с поправкой на то, что в отличие от репрессий там на кону не свобода, а человеческая жизнь. Какая из форм террора более важна для государства, значения, вероятно, не имеет – без несвободы не было бы войны, без войны не было бы несвободы в ее нынешнем, вероятно, окончательном виде. О дальнейшем можно фантазировать – ну, допустим, сотни тысяч уголовных дел вместо нынешних просто сотен, смертная казнь вдобавок к нынешним длительным срокам, но это уже детали, не имеющие принципиального значения. Принципиальный перелом – это как раз уже случившиеся тринадцать реальных приговоров, пробные акты насилия в произвольном порядке и ни за что.

3 апреля 2023

Представим – убили Листьева, общество шокировано, но не как тогда, а как сейчас, то есть одни говорят – теракт, вернуть смертную казнь, сажать оппозицию, давить врагов, а другие – а что случилось, сам виноват, был безнравственным человеком, работал на Березовского (Листьев реально работал на Березовского), пропагандист из зомбоящика. Если кто-то скажет, что так нельзя, и что это абсурд – да вообще-то нет, сравнение корректное. Для той России, которая воюет сейчас с коллективным Западом, мечтает о победе, верит Путину, ненавидит укронацистов и все такое, Владлен Татарский – фигура вполне сравнимая с Листьевым. Популярнейший журналист, суперзвезда, всеобщий любимец и кумир, и Z-боль от его потери – в общем, такая же, как у России двадцать восемь лет назад от убийства создателя «Поля чудес», а объективная разница масштабов (Листьев все-таки был бесспорным номером один, а Татарский – «один из») компенсируется способом убийства; как реагировать на взрыв в людном кафе – это у нас все знают еще с начала нулевых, эпохи «поясов шахида» в новостях и общего антитеррористического консенсуса. Теракт, в котором погибает медийная знаменитость – понятная и бесспорная плохая новость для российского общества с его коллективным опытом тридцати постсоветских лет, и если вам это кажется странным