Цена разрушения - Адам Туз

стоящую перед Германией, в рамках которого боевая техника, военное планирование, дипломатия и военно-экономические приготовления были объединены в невероятно эффективную систему[1138]. Такая интерпретация привлекательна тем, что она как будто бы позволяет рационально объяснить совершенно невероятные события. Она придаёт важное значение экономической политике как составной части продуманной стратегии и соответствует известному из кинохроники образу блицкрига как боевых действий, ведущихся преимущественно с помощью таких новых видов техники, как танки и пикирующие бомбардировщики. В поддержку этой точки зрения можно сослаться на делавшиеся Гитлером по крайней мере начиная с 1936 г. заявления о том, что время работает не на Германию. Заводя разговор о войне на Западе, он любил говорить о «внезапном нападении». Верно и то, что зимой 1939–1940 гг. Гитлер принимал решительные меры к тому, чтобы заставить немецких военных сосредоточиться исключительно на ближайшей летней кампании. Но вывод о том, что он сознательно осуществлял стратегию блицкрига, противоречит тому, что нам известно о внутренней «кухне» нацистского режима и ходе военных действий в 1940 г.

Вермахт, вторгшийся во Францию в мае 1940 г., отнюдь не представлял собой тщательно отточенное орудие современной танковой войны[1139]. Из 93 немецких дивизий, боеготовых на 10 мая 1940 г., лишь 9 были танковыми, и насчитывалось там всего 2439 машин. Этим частям противостояла более моторизованная французская армия, имевшая 3254 танка. Все вместе бельгийские, нидерландские, британские и французские танковые силы насчитывали не менее 4200 машин, по этому показателю сильно превосходя вермахт. И их количественное превосходство не компенсировалось качественным превосходством немецкой армии. Будем ли мы сравнивать вооружение или броню, большинство немецких танков, посланных в бой в 1940 г., было слабее французских, британских и даже бельгийских. Не следует беспрекословно соглашаться и с популярной идеей о том, что объединение танков вермахта в специальные танковые дивизии давало немцам решающее преимущество. Многие французские танки действительно были распределены по пехотным частям, но французы при большом количестве машин могли себе это позволить. Основная часть лучших французских танков была сосредоточена в бронетанковых частях, которые, по крайней мере на бумаге, ни в чём не уступали немецким танковым дивизиям. Также и люфтваффе, несмотря на свою грозную репутацию, не имели численного преимущества. В мае 1940 г. в люфтваффе насчитывалось 3578 боевых самолётов, в то время как общая численность воздушных сил союзников составляла 4469 боевых самолётов. Французские ВВС в мае 1940 г. значительно усилились благодаря доставке более чем 500 американских самолётов, включая отличные истребители, вполне способные сбить немало самодовольных асов из рядов люфтваффе[1140].

В свете этих фактов успех немцев явно нельзя объяснить подавляющим превосходством в промышленном оснащении современной войны. Разумеется, отнюдь не исключено, что Германия всё-таки осуществляла продуманную стратегию блицкрига, но ей просто не хватило времени, чтобы ликвидировать серьёзное отставание от Великобритании и Франции, существовавшее в 1933 г. Но если мы вспомним, как беспорядочно протекал процесс германского перевооружения, подробно разбиравшийся в предыдущих главах, то нам будет трудно найти доказательства «стратегического синтеза», о котором говорят сторонники тезиса о блицкриге. Несмотря на то что ускорение и масштабы расходов на перевооружение после 1933 г. были действительно впечатляющими, самой характерной чертой гитлеровского перевооружения является отсутствие какой-либо чёткой стратегической идеи — отсутствие реалистических представлений о той войне, в которой действительно могла принять участие Германия. Грандиозные планы вооружения, принятые в 1936 и 1938 г., явно не строились на сколько-нибудь чётком ожидании блицкрига. В их рамках приоритет отдавался оснащению и подготовке крупной, но лишь отчасти механизированной армии, стратегических военно-воздушных сил и флота открытого моря. Как мы уже видели, в первой половине 1939 г. эти планы были совершенно спутаны сложившейся в Рейхе острой проблемой платёжного баланса. Летом 1939 г., в разгар кризиса поставок, вообще сложно выявить какую-либо внятную стратегию. Начало войны помогло сделать планы более чёткими и восстановить прежние темпы наращивания вооружённых сил. Но, как было показано в предыдущей главе, даже в эти месяцы мы не видим никаких указаний на внятную концепцию блицкрига, которая лежала бы в основе немецкой программы вооружений. В том, что касалось армии, наиболее приоритетным было объявлено производство боеприпасов, хотя это решение, по-видимому, в большей степени опиралось на воспоминания о 1914 г., чем на предчувствия того, что случилось в 1940 г. За вложением огромных средств в производство среднего бомбардировщика Ju-88, несомненно, стояла вера в эффективность бомбардировок как средства добиться молниеносной победы. Но этот аспект блицкрига вскоре обнаружил свою полную иллюзорность.

Отсутствие взаимосвязи между работой немецкой военной промышленности и реальными боевыми действиями вермахта станет ещё более очевидным, если мы пройдём назад по извилистому пути принятия военных решений[1141]. До сентября 1939 г. у немцев фактически не существовало плана наступательных операций во Франции. С учётом силы французской армии и её союзников стратегам вермахта не хотелось задумываться о такой возможности. Первый план, поспешно составленный в октябре 1939 г., никого не удовлетворял. Но судя по всему, именно на этот план с его быстрым северным ударом к побережью Ла-Манша, за которым должна была последовать воздушная кампания против Великобритании, ориентировалась немецкая военная промышленность ещё в декабре 1939 г. Ограниченные задачи этого плана не соответствовали неоднократно заявлявшейся Гитлером цели покончить с войной на Западном фронте одним решающим ударом. Но он оставался в силе до середины февраля 1940 г., когда над французской территорией сбили самолёт с двумя беспечными офицерами, которые везли с собой портфель со штабными картами. Именно этот случай расчистил путь смелой идее окружающего удара через Арденнский лес, первоначально выдвинутой генералом Эрихом фон Манштейном, блестящим начальником штаба группы армий «А». В декабре 1939 г. Браухич и Гальдер из верховного армейского командования отвергли предложение Манштейна как абсурдное и рискованное. Лишь на последней неделе февраля, после долгих уговоров со стороны Гитлера, они наконец согласились нанести основной частью войск манштейновский «серповидный удар», который в конечном счёте принёс им столь ошеломляющий успех. Однако к тому времени было уже слишком поздно вносить дальнейшие изменения в программу вооружений. Таким образом, молниеносная победа во Франции предстаёт не логическим завершением тщательно продуманного стратегического синтеза, а вдохновенной и чрезвычайно рискованной импровизацией, «быстрым военным выходом» из тех стратегических дилемм, которые Гитлер и его генералы не сумели распутать в феврале 1940 г.[1142]

В ретроспективе ни союзникам, ни немцам не было выгодно описывать тот поразительно хаотичный путь, которым вермахт пришёл к своему самому блестящему военному успеху. Миф о блицкриге устраивал британцев и французов тем, что он давал иное объяснение их позорного поражения, кроме