Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Гракх Бабеф, будущий организатор левого заговора, описал это безумие в письме к своей жене. Толпы ликовали при виде голов на пиках, отмечал он: «О, как же меня тошнило от этой радости! Я был одновременно доволен и несчастлив; я сказал себе: „тем лучше и тем хуже“. Понимаю, что простые люди берут правосудие в свои руки, одобряю такое правосудие, когда оно удовлетворяется уничтожением виновных, но разве оно не может быть менее жестоким? Всевозможные наказания, расчленение, пытки, колесование, публичные сожжения, плети, виселицы, государственные палачи, появившиеся повсюду, привили нам совершенно ужасные привычки!»[994]

После 1789 года насилие пошло на убыль. На протяжении двух с половиной лет относительного мира французы перестраивали свою страну. На этом пути было много фальстартов, неверных поворотов, просчетов и человеческих ошибок. На ход событий сильно влияли непредвиденные обстоятельства, а фракционность умножала эффекты непредсказуемых последствий. После принятия в 1790 году Гражданского устройства духовенства и обязательной для священников присяги на верность, попытки короля бежать и его ареста в Варенне в 1791 году, готовности вести войну в 1792 году, сначала против Австрии, а затем и против большинства старых режимов Европы, – после этих и других судьбоносных решений революция вступила в критическую фазу, и насилие переросло в террор.

Официальным террором впоследствии стал известен период с сентября 1793 по август 1794 года. Этому террору, организованному Комитетом общественного спасения, можно найти множество объяснений. Если судить по количеству жертв и признать эту оценку достоверной, то он не сопровождался гипернасилием – по меньшей мере по меркам XX века. Если считать только тех, кто был осужден революционными трибуналами, то количество погибших составит около 17 тысяч, хотя за рамками этой статистики остаются жертвы массовых убийств наподобие noyades (массовых утоплений) в Нанте[995]. В половине департаментов Франции было проведено менее 25 казней, а в шести и вовсе ни одной. 71% казней состоялись на территориях, где бушевала гражданская война; три четверти гильотинированных были повстанцами, захваченными с оружием в руках, а 85% из них были простолюдинами – статистика, которую трудно воспринять тем, кто считает, что Французская революция была классовой войной буржуазии против аристократии. В условиях террора слово «аристократ» можно было применить практически к любому, кого считали врагом народа.

Историкам удалось объяснить многое из этого (не все, в том числе ужасный последний месяц Большого террора, когда число убийств увеличилось, а угроза вторжения уменьшилась) как реакцию на чрезвычайные обстоятельства 1793–1794 годов: иностранные армии вот-вот должны были захватить Париж; контрреволюционеры, некоторые воображаемые, а многие – вполне реальные, действительно замышляли свержение правительства изнутри; цены на хлеб вышли из-под контроля и довели население Парижа до безумия от голода и отчаяния; гражданская война в Вандее; муниципальные восстания в Лионе, Марселе и Бордо; фракционность внутри Национального собрания, которая угрожала парализовать все попытки совладать с ситуацией.

Со стороны американского историка, комфортно устроившегося в своем кабинете, было бы верхом самомнения осуждать французов за насилие и восхвалять своих соотечественников за относительную бескровность их собственной революции, которая произошла в совершенно иных условиях, в то время как тысячи рабов страдали от безжалостного насилия в своей повседневной жизни. И все же историк должен решить для себя вопрос: как понимать Сентябрьские расправы 1792 года – оргию убийств, унесшую жизни более тысячи человек, среди которых было много проституток и обычных преступников, оказавшихся в тюрьмах наподобие аббатства Сен-Жермен?

Что именно тогда произошло, мы в точности не знаем, поскольку документы были уничтожены во время расстрела Парижской коммуны в 1871 году. Однако трезвая оценка сохранившихся свидетельств, проведенная таким специалистом высочайшего класса, как Пьер Карон, позволяет предположить, что эта резня имела характер ритуального, апокалиптического массового убийства[996]. Толпы санкюлотов штурмовали тюрьмы, чтобы подавить контрреволюционный заговор в том виде, как они его понимали. В аббатстве Сен-Жермен был устроен импровизированный народный суд. Заключенных одного за другим выводили, обвиняли и выносили им окончательные приговоры в соответствии с тем, как они держались. Стойкость считалась признаком невиновности, а неуверенность – признаком вины. Роль обвинителя взял на себя Станислав Майяр, активный участник взятия Бастилии, а толпа, допущенная с улицы к скамьям подсудимых, одобряла его приговоры кивками и возгласами. В случае признания невиновным, заключенного обнимали, и со слезами радости торжественно вели по городу. Если же арестант признавался виновным, то его или ее забивали насмерть пиками, дубинками и саблями. Затем тело раздевали и бросали на кучу трупов или расчленяли и выставляли напоказ по всему городу на остриях пик.

Творя свое кровавое дело, участники расправ не уставали заявлять об очищении земли от контрреволюции. Казалось, они исполняют свою роль в мирской версии Страшного суда, как будто Революция вывела наружу подводное течение народного милленаризма. Но о том, по какому сценарию происходили события в сентябре 1792 года, судить сложно. Возможно, мы никогда не сможем понять причину этого насилия или разобраться в других «массовых эмоциях», которые определяли ход Революции. После 14 июля состоялось восстание 5–6 октября 1789 года (народный поход на Версаль) и череда других революционных «дней»: 10 августа 1792 года, 31 мая 1793 года, 9 термидора II года республики (27 июля 1794 года), 12 термидора III года (1 апреля 1795 года) и 1–4 прериаля III года (20–23 мая 1795 года). Во все эти дни толпы требовали хлеба и крови, а кровопролитие не поддается пониманию.

Тем не менее кровопролитие происходило и никуда не денется, поэтому его необходимо принимать в расчет при любых попытках осмыслить Французскую революцию. Можно возразить, что насилие было неизбежным злом, потому что Старый порядок не почил бы мирно, а новый порядок не смог бы выжить, не уничтожив контрреволюцию. Почти все насильственные «дни» были направлены против тех, кто считался контрреволюционером, кто угрожал уничтожить Революцию с июня 1789 года по ноябрь 1799 года, когда власть захватил Бонапарт. После раскола в рядах духовенства в 1791 году[997] и войны 1792 года любая оппозиция могла быть расценена как государственная измена, и никакого консенсуса по политическим принципам достичь было невозможно.

Короче говоря, большинство случаев скачков насилия от одной крайности к другой в течение революционного десятилетия объясняется обстоятельствами. Большинство, но не все – и уж точно не массовые убийства невиновных в сентябре 1792 года. Со своей стороны признаюсь, что не могу объяснить конечную причину революционного насилия, но полагаю, что могу обозначить некоторые его последствия. Насилие расчищало путь для той революционной перестройки, которая упоминалась выше, и разрушало институты Старого порядка так внезапно и с такой силой, что возможным казалось все. Насилие высвобождало утопическую энергию.

Ощущение беспредельных возможностей возникло еще до 1789 года и не ограничивалось проявлениями массовых эмоций на улицах. Это ощущение могло охватывать и юристов, и литераторов, заседавших в Законодательном собрании. Седьмого июля 1792 года Антуан-Адриен Ламуретт, депутат от Роны и Луары, заявил своим коллегам, что все их проблемы проистекают из одного источника – фракционности, поэтому им необходимо следовать принципу братства. Затем депутаты, которые еще мгновение назад вцеплялись друг другу в глотки, поднялись и начали обниматься и целоваться, как будто их политические разногласия можно было ликвидировать волной братской любви. Однако историки, знающие, что через месяц Законодательное собрание распалось из‑за кровавого восстания 10 августа, не придают «поцелую Ламуретта» значения, снисходительно улыбаясь. Какими же детьми были эти люди 1792 года, с их чрезмерным красноречием, наивным культом добродетели, сентиментальностью и лозунгами о свободе, равенстве и братстве!

Но при снисходительном отношении к людям прошлого мы многое упустим. В 1792 году по Парижу