Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

с силой урагана распространилось массовое чувство братства. Мы едва ли можем представить себе его мощь, потому что живем в мире, организованном в соответствии с другими принципами: размер заработных плат, прагматизм и субординация. Мы идентифицируем себя как работодателей или наемных работников, учителей или учащихся, как людей, находящихся в сети пересекающихся ролей. Между тем революция в своем наиболее революционном проявлении пыталась стереть такие различия. На деле это означало узаконить братство людей. Возможно, выполнение этой задачи удалось не лучше, чем христианизация со стороны христианства, однако социальный ландшафт оказался перестроен в достаточной степени, чтобы изменить ход истории.

Можем ли мы каким-то образом осознать те мгновения, когда неверие выключалось, когда все казалось возможным, а мир представал чистым листом, отбеленным до блеска волной массовых эмоций и готовый к переустройству? Такие моменты быстро проходят – люди не могут жить в состоянии эпистемологического возбуждения долго. Возникает беспокойство – необходимость зафиксировать положение вещей, укрепить границы, как-то определить понятия «аристократы» и «патриоты». Эти границы вскоре затвердевают, и ландшафт вновь представляется неизменным.

Сегодня большинство из нас живет в мире, который мы считаем не лучшим, но единственно возможным. Французская революция канула в почти невообразимое прошлое, ее яркий свет заслонен дистанцией в более чем два столетия – эти события от нас настолько далеки, что мы едва можем в них поверить. И правда, в революцию невозможно поверить. Кажется невероятным, что целый народ может восстать и изменить условия повседневного существования. Это противоречит общепринятому представлению о том, что жизнь должна подчиняться шаблонам обычного рутинного мира.

Неужели мы сами никогда не испытывали ничего, что способно поколебать это убеждение? Вспомним об убийствах Джона Ф. Кеннеди, Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга. Вспомним 11 сентября 2001 года. Все, кто пережил эти моменты, помнят, как они отразились на их повседневной жизни. Заставшие их внезапно остановились как вкопанные и перед лицом грандиозности событий ощутили себя связанными со всеми окружающими. В таких ситуациях мы на несколько мгновений перестаем воспринимать друг друга через призму наших ролей и чувствуем себя равными, обнажая нашу общую человеческую природу. Подобно альпинистам, высоко вознесшимся над повседневными делами этого мира, мы совершаем путь от «вы» к «ты».

Полагаю, что Французская революция и была чередой таких событий – событий настолько ужасных, что они потрясли человечество до самой его сути. Революционные разрушения позволили французам ощутить новые возможности – не только закрепить свободу в законах, но и жить в соответствии с ценностями равенства и братства. Разумеется, эти ценности были ограничены рамками того, что можно было помыслить в те времена. Женщины оставались исключенными, а справиться со многими проявлениями неравенства не удалось. Мало кто из историков осмелится утверждать, что великие события раскрывают некую фундаментальную реальность, лежащую в основании истории. Однако я бы утверждал обратное: великие события делают возможным социальное переустройство реальности, изменение порядка вещей, как они есть, в результате чего они воспринимаются уже не как данность, а как желаемое, в соответствии с убеждениями о должном мироустройстве.

Поссибилизм против данности вещей – вот те силы, которые противостояли друг другу во Франции с 1789 по 1799 год. Это, конечно же, не означает, что на сцене отсутствовали иные силы, включая ту, которую можно назвать «буржуазией», боровшейся с неким феноменом, получившим название «феодализм», на фоне перехода из рук в руки значительной части собственности и определенного перераспределения богатств от богатых к бедным. Но все эти конфликты были основаны на чем-то большем, чем сумма их составляющих, – на убеждениях, что условия жизни человека изменчивы, а не являются константой и что обычные люди могут творить историю, а не быть ее пассивными объектами.

Два последующих столетия экспериментов с «дивными новыми мирами» заставили нас скептически относиться к социальной инженерии. Однако это разочарование не должно искажать представления о событиях 1789 и 1793–1794 годов. Французские революционеры не были сталинистами – это были обычные люди, оказавшиеся в исключительных обстоятельствах. Когда порядок вещей распался, они дали ответ на непреодолимую потребность разобраться в происходящем, задав обществу другой порядок в соответствии с новыми принципами. Эти принципы до сих пор выносят приговор в адрес тирании и несправедливости. Революционность Французской революции заключалась в том, что она боролась за реализацию провозглашенных ею идеалов – свободы, равенства и братства.

Библиографическая справка и благодарности

Поскольку эта книга основана на сообщениях современников о происходивших событиях, в ней не так много ссылок на научную литературу. Тем не менее я опирался на работы многих историков, которые помогли по-новому взглянуть на первоисточники, и хотел бы выразить им глубокую признательность.

О Франции XVIII века, эпохе Просвещения и Французской революции написано огромное количество работ – больше, чем о любой другой области исторических исследований, а объем этой литературы настолько велик, что здесь не получится дать ее обзор. Эта книга была написана с целью обобщения моей собственной работы, начиная с моей неопубликованной оксфордской диссертации 1964 года, однако я многим обязан другим авторам. Прежде всего я хотел бы поблагодарить Роже Шартье и Даниэля Роша, моих друзей и коллег на протяжении многих лет. Работы Шартье по истории книг и чтения – в особенности: Chartier R. Histoire de l’édition française. Paris, 1984. Vol. 2, соредактором которой выступил Анри-Жан Мартен, – имеют огромное значение для моих тезисов о силе печатного слова. Исследования Роша сыграли принципиальную роль в процессе интерпретации повседневной жизни парижан, в особенности простых людей, и материальных условий их жизни, см.: Roche D. Le Peuple de Paris: essai sur la culture populaire au XVIIIe siècle. Paris, 1981; Idem. Histoire des choses banales: naissance de la consommation dans les sociétés traditionnelles (XVIIe–XVIIIe siècle). Paris, 1997.

Дэвид Гарриох, разрабатывая положения исследований Роша, представил насыщенную историю Парижа XVIII века в работе: Garrioch D. The Making of Revolutionary Paris. Berkeley, 2002, и подробное исследование облика города в работе: Garrioch D. Neighbourhood and Community in Paris, 1740–1790. Cambridge, 1986. Колин Джонс дополнил подход Роша в двух важных статьях о становлении культуры потребления: Jones C. The Great Chain of Buying: Medical Adverisement, the Bourgeois Public Sphere, and the Origins of the French Revolution // American Historical Review. 1996. Vol. CIII. P. 13–40; Jones C., Spang R. L. Sans-culottes, sans café, sans tabac: Shifting Realms of Necessity and Luxury in Eighteenth-Century France // Consumers and Luxury: Consumer Culture in Europe, 1650–1850 / Ed. by M. Berg and H. Clifford. Manchester, 1999. P. 37–62. Кроме того, полезным для меня оказалось подробное исследование Майкла Зонненшера о труде и политических концептах: Sonenscher M. Work and Wages: Natural law, politics, and the eighteenth-century French trades. Cambridge, 1989.

Арлетт Фарж представила подробные исследования, посвященные парижанам, в нескольких превосходных книгах, включая: Farge A. Dire et mal dire: l’opinion publique au XVIIIe siècle. Paris, 1992; Farge A., Revel J. Logiques de la foule: l’affaire des enlèvements d’enfants à Paris 1750. Paris, 1988. Работая во многом с теми же источниками, в частности с архивами Бастилии, я многое почерпнул из исследований Фарж и согласен с ее выводами, которые демонстрируют, что активное влияние общественного мнения присутствовало и на уровне парижских улиц, а не только в мире салонов. В свою очередь, этому миру посвящено исследование Антуана Лилти: Lilti A. Le monde des salons: sociabilité et mondanité à Paris au XVIII siècle. Paris, 2005. Полезными для меня оказались и другие его работы, в частности: Lilti A. Figures publiques: l’invention de la célébrité 1750–1850. Paris, 2014; рус. перев.: Лилти А. Публичные фигуры: Изобретение знаменитости (1750–1850) /