Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Распространенный термин для обозначения беспорядков – émotions populaires (народные волнения) – наводит на мысль о коллективных страстях. Многие такие события были спровоцированы катастрофическим повышением цен на хлеб, которое противоречило широко распространенным представлениям о его справедливой стоимости, а в других случаях беспорядки совершались в карнавальной манере, которая включала «суд» над чучелами министров и их сожжение. Сожжение соломенного чучела Калонна 1 октября 1787 года едва не спровоцировало бунт, а схожие действия в отношении муляжей Бриенна и Ламуаньона в августе и сентябре 1788 года переросли в восстания, в результате которых погибло много людей. Беспорядки 27–28 апреля 1789 года, направленные против мануфактурщика Ревейона, которые также начинались в карнавальной манере, но затем сорвались в насилие, продемонстрировали уязвимость Парижа накануне открытия Генеральных штатов. Несмотря на то что войска восстановили порядок, французская гвардия все больше сближалась с населением города, и многие гвардейцы присоединились к толпе, которая направилась к Бастилии 14 июля, когда цены на хлеб достигли нового пика. Штурм Бастилии не был отклонением от нормы. Это событие вписывалось в определенную модель, предполагавшую, что парижане были знакомы с насилием и даже приветствовали его, когда казалось, что другого выхода из политического кризиса нет.

На протяжении четырех с лишним десятилетий (1748 год просто выступает удобной отправной точкой для нашего повествования, хотя коллективная память уходит корнями вглубь веков) события и совокупные отклики на них формировали революционный темперамент. Этот процесс полностью завершился к концу 1788 года. Несмотря на широкий спектр проблем и различные течения в общественном мнении в предшествующие десятилетия, 14 июля 1789 года парижан объединяла общая решимость вмешаться в ход событий и взяться за дело – за насилие.

***

Хотя все эти элементы участвовали в формировании революционного темперамента, результат оказался бо́льшим, чем сумма его составляющих. Помимо общепринятого значения «гнев», Оксфордский словарь английского языка дает еще одно определение слова temper – «закалка». Она выступает результатом определенного процесса, как материального («степень твердости, эластичности или стойкости, придаваемая металлу, особенно стали, путем закаливания»), так и морального («актуальное состояние или настрой ума или чувств»). Совершить закалку – как при производстве металла, так и при установлении какого-либо «настроя» – значит довести ингредиенты до определенного состояния.

Процессом, который сформировал революционный темперамент, было ознакомление с информацией о событиях – сегодня мы употребляем слово «новости» (news), а парижане XVIII века использовали слово nouvelles. Сообщения о событиях обычно не ограничивались коротким промежутком времени, а растягивались в новостные циклы, которые поддерживали интерес публики благодаря непрерывному сюжету. Например, парижане узнали, что принц Эдуард пытался свергнуть английского короля – удастся ли ему это сделать? В новостных бюллетенях сообщалось, что принц потерпел поражение и чудом бежал из Шотландии – что же будет дальше? Ходили слухи, что он игнорировал попытки Людовика XV убедить его покинуть Францию в соответствии с условиями мирного договора 1748 года, затем принца схватили возле парижской Оперы, а впоследствии видели в разных частях Европы. К этому моменту сюжет был исчерпан, цикл подошел к концу. Аналогичным образом все судебные «мемуары» по делу Гезмана выступали частью сюжета, который привлекал внимание публики на протяжении многих месяцев. Интерес публики к делу о бриллиантовом ожерелье и делу Корнмана проявлялся по одной и той же схеме: череда шокирующих разоблачений и неожиданных поворотов, закончившихся вынесением вердикта парламентом.

Парламент сам по себе генерировал новостные циклы, споря с правительством по таким вопросам, как налогообложение и отказ от причастия, что заставляло публику гадать о последующих действиях: состоятся ли более радикальные ремонстрации? или заседание под председательством короля? или аресты и ссылки? Эти сюжеты разворачивались одинаковым образом, перекликаясь друг с другом и поддерживая коллективную память. Такие разрозненные эпизоды, как аресты принца Эдуарда и д’Эпремениля – и в том и в другом случае все было совершено публично, с чрезмерным применением военной силы, – затрагивали одну и ту же струну. А взаимное усиление этих историй усугублялось очернением ключевых действующих лиц, поскольку, как говорят сегодня, имена создают новости, и негодование по поводу злоупотреблений властью кристаллизовалось вокруг злодеев. После того как авторы сотен памфлетов облили их грязью, эти злодеи начинали олицетворять абстрактную идею – деспотизм. Памфлеты придали ей движущую силу, и она распространялась по всему Парижу и воспроизводилась по мере того, как один злодей из пасквильных сочинений сменял другого.

Королевские любовницы выступали чередой воплощений родственного мотива – непомерных трат и безнравственности при дворе. Сама королева стала примером этого представления, которое, наряду с обвинениями в вероломстве министров, использовалось для объяснения дефицита казны. В атаках на Бриенна повторялись сюжеты нападок на Калонна, которые, в свою очередь, воспроизводили инвективы в адрес Мопу. «Мопуана» 1771 года повторилась в 1788 году. Одни и те же темы транслировались и в подстрекательских ритуалах наподобие «суда» над чучелами Терре и Ламуаньона и их сожжения. За карнавальным разгулом следовало насилие, которое тоже выступало частью одной и той же основной истории – протестов публики против деспотизма и хищений в Версале.

Как только эта главная идея укоренилась в общественном сознании, она не оставила места для мнений, благоприятствующих правительству. Министры от Машо до Бриенна, несомненно, предлагали прогрессивные реформы и выпускали памфлеты в их поддержку. Различные течения общественного мнения по самым разным вопросам можно проследить с середины века до начала революции. Однако разногласия в конце концов были сметены волной возмущения правительственным деспотизмом. Парижане были убеждены, что сама система прогнила, что она утратила свою легитимность, и в 1789 году были готовы ее свергнуть.

Полагаю, что этот тезис может быть подкреплен тщательным изучением тогдашних описаний событий в ходе долгого и медленного погружения в источники, напоминающего маринование. Но здесь возникает одна проблема, поскольку мы используем эти описания как свидетельство и того, что именно произошло, и того, что люди думали о происходящем. Я попытался показать, как восприятие событий отражается в рассказах о самих событиях, и это вызывает проблемы интерпретации. Во многих случаях свидетельства прямолинейны. Марвиль и Арди, сообщая о том или ином событии, часто пересказывают, что о нем говорили люди. Они рассматривали распространение слухов: «общественных шумов», многочисленные переиздания памфлетов, реакцию аудитории на публичные выступления, восприятие прокламаций и массовый ужас перед такими бедствиями, как давка на праздновании бракосочетания дофина с Марией-Антуанеттой в 1770 году. Разнообразные сообщения создавали общее впечатление, а очевидная взаимосвязь событий укрепляла убежденность парижан относительно общего хода современной им истории.

Тем не менее любое описание было субъективным, а степень их интерсубъективности определить непросто, хотя это и относится к истории, которую я попытался рассказать. Предвзятость обычно поддается выявлению. Например, симпатии Арди к янсенизму и его страх перед восстанием контрастируют с антиклерикальным радикализмом Луи Метра́ (или автора издаваемого им бюллетеня), а совершенно иную позицию занимает разуверившийся в суете этого мира Пидансэ де Майробер, ключевой автор «Тайных заметок». Можно также сделать поправку на различия в характере повествований. Маркиз д’Аржансон, рассматривая те или иные события в своем личном дневнике, проявлял интеллектуальную утонченность, которая полностью отсутствует в подпольных газетах, а Рюо в письмах к брату выражал презрение к монархии словами, которые никогда не могли появиться в печати. Несмотря на то что нам многое известно о нувеллистах, мы не можем отследить, какими путями информация попадала в такие издания, как Correspondance littéraire secrète («Тайная литературная корреспонденция»), Correspondance secrète, politique et littéraire («Тайная политическая и литературная корреспонденция») и в газету, которая позднее выходила под названием Correspondance secrète inédite sur Louis XVI, Marie-Antoinette, la cour et la ville, de 1777 à 1792 («Неопубликованная тайная переписка о Людовике XVI, Марии-Антуанетте, дворе и городе с 1777 по 1792 год»). В «Церковных новостях»