Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

к которой присоединилось множество солдат. 15 июля Людовик, представ перед Национальным собранием, взмолился: «Помогите мне… обеспечить спасение государства»[988]. Он объявил, что все полки, направленные в Париж, будут отозваны, то есть репрессий не будет. Группа депутатов отправилась в столицу, чтобы сообщить эту радостную новость, которая была встречена с восторгом. В соборе Парижской Богоматери отслужили молебен «Тебя, Бога, славим», весь город был освещен свечами, зажженными в окнах, а по сигналу в виде залпа из мушкетов 500 рабочих приступили к сносу Бастилии.

16 июля Национальное собрание настояло на возвращении Неккера, и в конце дня король уступил. После полуночи был отправлен курьер, чтобы доставить эту весть Неккеру, который к тому времени уже добрался до своего замка в швейцарском Коппе. Недавно назначенные министры подали в отставку, а их ведущие сторонники при дворе – граф д’Артуа, принц де Конти, принц де Конде и другие – обратились в бегство, многие в конспиративных нарядах. Парижане с удовольствием пересказывали истории об их побеге – например, утверждалось, что герцогиня де Полиньяк переоделась горничной, а принц де Ламбеск – конюхом.

Людовик подтвердил передачу власти, лично прибыв в Париж 17 июля без военного сопровождения, несмотря на предупреждения, что его жизни может угрожать опасность. Городская гвардия, насчитывавшая более 100 тысяч человек, выстроилась вдоль дороги от Пасси до центра города и ограждала монарха от толпы, которая кричала: «Да здравствует нация!» вместо «Да здравствует король!» Когда Людовик добрался до окраины Парижа, Байи вручил ему ключи от города. Затем королевская карета направилась к Ратуше в сопровождении длинной процессии: двух кавалерийских подразделений, нескольких батальонов Городской гвардии с пушками, других солдат, Лафайета и трех сотен депутатов Национального собрания. Революция, как и Старый порядок, демонстрировала себя в виде парадного шествия, но иным способом: она являла публике силу, а не статус.

Когда король вступил в Ратушу, он прошел под сводами, образованными штыками и шпагами Городской гвардии. Оказавшись внутри, Людовик взошел на трон и выслушал речи, проникнутые патриотическими настроениями (sensibilité). В сообщениях прессы говорилось, что по его щекам текли слезы и он лишился дара речи. Ответное слово за короля произнес Байи, который прикрепил к его шляпе новую трехцветную кокарду – синий и красный были разделены белым цветом Бурбонов – и препроводил его на балкон, откуда Людовик взглянул на многотысячную толпу, которая теперь кричала: «Да здравствует король!» Воздух наполнился криками, канонадой, фанфарами, барабанной дробью и всеобщим ликованием. Король принял новый порядок. Он отправился на молитву «Тебя, Бога, славим» в собор Парижской Богоматери, а затем вернулся в Версаль, где Неккер, как ожидалось, сформирует новое правительство, а Национальное собрание приступит к написанию конституции. «Все изменится: мораль, мнения, законы, обычаи, система правления, – писал Рюо своему брату. – Пройдет совсем немного времени, и мы станем другими людьми»[989].

***

Революция на этом, конечно же, не закончилась. В течение последующих трех месяцев невероятные события будут идти одно за другим: Декларация прав человека и гражданина; крестьянское восстание – так называемый Великий страх (la Grande Peur); отмена феодализма; еще одна угроза военной контрреволюции; наконец, марш на Версаль во главе с торговками, после которого Людовик вернется в Париж и окажется потенциальным заложником все более радикального движения в среде его населения. Но к 14 июля парижане уже стали революционерами. Это был длительный процесс, который на протяжении многих лет складывался из конкретных событий и их восприятия. На индивидуальном уровне он переживался по-разному, но в целом имел коллективный характер. Именно эта сила и привела к штурму Бастилии – революционный темперамент.

Эпилог

Революционный темперамент

К концу 1788 года мировоззрение большинства парижан изменилось. Они еще не разделяли всех тех убеждений, которые возобладают среди революционеров к концу 1789 года и которые в течение следующих пяти лет перерастут в радикальный республиканизм, поскольку эти убеждения также возникнут в ответ на конкретные события. Но опыт, накопленный за четыре предшествующих десятилетия, подготовил парижан к свержению режима в 1789 году.

Мы в подробностях рассмотрели ход событий и их восприятие в том виде, в каком они были представлены в информационной системе Парижа XVIII века. Абстрагируясь от этих деталей, можно сказать, что революционный темперамент состоял из следующих элементов.

Ненависть к деспотизму. Парижане ощущали угрозу со стороны произвола, в первую очередь сосредоточенного в руках министров и полиции, а не короля, – произвола, который принимал различные формы, такие как патрулирование улиц солдатами, внесудебные ордера на арест и принудительная регистрация королевских указов. Хотя 14 июля 1789 года в Бастилии содержалось всего семь заключенных, а нападавшие отправились туда, чтобы захватить оружие, в коллективном воображении она представала высшим символом деспотизма. Безусловно, значение термина «деспотизм» было изменчивым, несмотря на попытки Монтескье прочно закрепить его в политической теории и его постоянное использование в парламентской риторике. Это понятие могло применяться к любому предполагаемому злоупотреблению властью, например к ограничениям на торговлю, налагаемым гильдиями, власти Парижского медицинского факультета над врачами и господству Французской академии в области словесности. Но в 1789 году «деспотизм» стал призывом к оружию, потому что этот призыв был направлен против важнейшей цели – власти правительства, воплощенной в Бастилии.

Любовь к свободе. Положительной стороной ненависти парижан к произволу власти выступало желание быть свободными от угрозы ее вмешательства в их жизнь. Слово «свобода», как и «деспотизм», может иметь несколько значений в зависимости от контекста его употребления. К 1789 году оно все чаще употреблялось в единственном, а не во множественном числе, – в последнем случае обычно говорилось о «свободах», которыми пользовались провинциальные штаты. Вместо того чтобы понимать свободу как привилегию (частное право, которое благоприятствует одним за счет других), парижане стали воспринимать ее как право, принадлежащее каждому (общее право, которое в равной степени распространяется на всех граждан). Свобода означала свободу действий и высказываний, когда можно не опасаться полицейских шпионов и внесудебных ордеров на арест, читать независимые газеты, не стесненные цензурой, и когда соблюдаются законы, установленные гражданами, а не провозглашенные Версалем.

Верность нации. Унижение Франции на международной арене, особенно во время Семилетней войны, вызвало отвращение к Версалю. Парижане пришли к убеждению, что нация должна сама распоряжаться своей судьбой, что нация является источником законной власти и что они обязаны быть верными нации как граждане, а не как подданные. Поэтому они отстаивали право на равное участие в осуществлении суверенитета, который, по их мнению, принадлежит французскому народу, а не разделен между сословиями или сосредоточен в руках короля. Парижане воплощали этот принцип со страстью, высказываясь и ощущая себя как патриоты. Émotions populaires (массовые волнения), которые провоцировали насилие на улицах, проникались ощущением сопричастности общей – национальной – судьбе.

Возмущение порочностью аристократической элиты. Выступая против привилегий знати в целом, парижане направляли основную часть своей враждебности на сильных мира сего (les grands) – высшую аристократию и сверхбогачей. Они считали придворных паразитами, населяющими чуждый мир роскоши и порока. По мнению парижан, разложение и деспотизм были составляющими одной системы, которая отбирала ресурсы у простых людей и распространяла коррупцию по всему политическому организму.

Приверженность добродетели. Идеал добродетели служил позитивным дополнением к презрению, вызываемому падением аристократических mœurs (нравов). Парижане ценили личную неприкосновенность, привязанность к домашнему быту и благотворительность (bienfaisance). Превознося добродетель как руководящий принцип своей личной жизни, они особенно почитали ее как силу в общественных делах. Добродетель вдохновляла граждан на приверженность делу нации и была главным качеством, которого они требовали от своих лидеров. Как правило, это качество было грубоватым, о чем свидетельствовали такие идеальные типы, как квакеры, американские фермеры, благородные дикари или швейцарцы, – однако, по меньшей мере потенциально, добродетель была присуща всем,