Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Комитета народного просвещения, оно не смогло навязать французский язык большинству французов, которые продолжали говорить на всевозможных диалектах, не понимая друг друга. Но, уничтожив структуры-посредники, в особенности парламенты и провинциальные штаты, которые отделяли гражданина от государства, революция трансформировала основания общественной жизни.

И двинулась дальше: революция перенесла публичное в частную сферу, проникнув в самые близкие отношения между людьми. Во французском языке маркером таких отношений выступает местоимение tu (ты), в отличие от vous (вы), используемого в официальном обращении. Хотя сегодня французы часто употребляют «ты» вполне привычно, при Старом порядке они приберегали это слово для асимметричных или сугубо личных отношений. Родители говорили детям «ты», а те отвечали «вы». «Ты» использовалось начальством при обращении к подчиненным, людьми, приставленными к животным, в отношении своих питомцев и влюбленными – после первого поцелуя или исключительно в постели. Когда французские альпинисты забираются на большую высоту, они нередко переходят с «вы» на «ты», как будто перед лицом грандиозности природы все люди становятся равными.

Французская революция хотела распространить «ты» на всех. Десятого брюмера II года республики (31 октября 1793 года) делегация санкюлотов обратилась к Национальному конвенту с петицией об отмене обращения «вы», за исключением его употребления во множественном числе, в результате чего стало бы «меньше гордости, меньше различий, меньше вражды, явно больше близости в отношениях, больше склонности к братству, а следовательно, больше равенства»[991]. Сегодня это может показаться смешным, но для революционеров данный момент был невероятно серьезным: они хотели построить новое общество, основанное на новых принципах социальных отношений. Кроме того, революционеры не одобряли смех. Некоторые из них, например Демулен и Эбер, прибегали к иронии или непристойным шуткам, но в целом у Революции отсутствовало чувство юмора[992].

Революционеры изменили все, что напоминало о неравенстве, заложенном в условностях Старого порядка. Они заканчивали письма энергичной формулировкой «привет и братство» (salut et fraternité) вместо почтительного «ваш покорнейший слуга», заменили обращения «месье» и «мадам» на «гражданин» и «гражданка», а заодно и сменили гардероб.

Одежда нередко служит «градусником» для измерения политической температуры. Для наименования активистов из радикальных парижских секций революционеры приняли выражение из области одежды – а именно слово «санкюлот» (sans-culotte), то есть тот, кто носит брюки, а не кюлоты, короткие штаны. На самом деле рабочие, как правило, не носили брюк: вплоть до XIX века это была в основном одежда моряков. Сам Робеспьер всегда одевался в стиле Старого порядка: кюлоты, жилет и напудренный парик. Но образцовый революционер в том виде, как он изображается на афишах, плакатах и посуде начиная с 1793 года и по сегодняшний день, носил длинные брюки, открытую рубашку, короткую куртку-карманьолу (carmagnole), ботинки и «фригийский колпак» (Phrygian bonnet) – головной убор, обозначавший свободу, – поверх «естественной» (то есть нечесаной) шевелюры, которая ниспадала ему на плечи.

Для женской одежды накануне революции были характерны глубокий вырез, юбки-«корзинки» и, по крайней мере среди аристократии, причудливые прически. Волосы, уложенные на манер дикобраза (en hérisson – буквально: еж, переносно: причудливо), поднимались на два фута или более над головой и украшались сложным реквизитом – вазой с фруктами, флотилией или зоопарком. После 1789 года мода пришла из низов. Женщины начали приглаживать волосы, юбки больше не раздувались, декольте стало выше, а каблуки – ниже. В дальнейшем, после окончания якобинского террора, когда термидорианская реакция уничтожила Республику Добродетели, светские дамы, такие как мадам Тальен, открыли грудь, танцевали в просвечивающих вечерних платьях и возродили парики. У настоящей merveilleuse – светской дамы времен Директории – или модницы имелись парики на каждый день «декады» – у мадам Тальен их было три десятка.

Однако в разгар революции, с середины 1792 по середину 1794 года, добродетель была не просто модой, а центральным элементом новой политической культуры, очищенной от аристократического распутства Старого порядка и обильно пропитанной руссоизмом. Для революционеров добродетель имела маскулинную природу. Она предполагала готовность сражаться за отечество и революционное триединство – свободу, равенство и братство. Последнее, как и права человека, можно было трактовать широко, однако оно не оставляло возможности участия в политике для женщин. Их местом, как и предписывал Руссо, был дом, хотя некоторые феминистки, в частности Олимпия де Гуж, требовали предоставления женщинам политических прав.

Одновременно культ добродетели привел к пересмотру ценности семейной жизни. Взяв за основу Руссо, революционеры проповедовали святость материнства и важность грудного вскармливания. В продолжении рода они видели гражданский долг и осуждали холостяков за отсутствие патриотизма. «Гражданки! Дайте Отечеству детей!» – гласил плакат на одном патриотическом шествии. «Сейчас самое время сделать ребенка» – такой лозунг красовался на керамической посуде революционных времен. Сен-Жюст, самый радикальный идеолог Комитета общественного спасения, сделал запись в своем дневнике: «Дети принадлежат своей матери до пятилетнего возраста, если она кормила их грудью, а после этого они до самой смерти принадлежат республике»[993].

С падением авторитета церкви революционеры стали искать новую моральную основу для семейной жизни. Они обратились к государству и приняли законы, которые были бы немыслимы при Старом порядке. Стал возможен развод, внебрачные дети были наделены полноценным правовым статусом, право первородства отменено. Если, как провозглашалось в Декларации прав человека и гражданина, все люди созданы свободными и равноправными, то не должны ли все люди начинать жизнь с равных условий? Революция попыталась ограничить «отцовский деспотизм», предоставив всем детям равную долю наследства. Она отменила рабство и предоставила все гражданские права протестантам и евреям.

Безусловно, в революционном законодательстве можно найти лазейки и противоречия. Несмотря на некоторые смелые формулировки в так называемых Вантозских декретах о конфискации собственности контрреволюционеров, законодатели никогда не предполагали ничего похожего на социализм. Порабощенные жители Сан-Доминго (ныне Гаити) освободились в результате успешного восстания. Хотя его армии не удалось победить революционное правительство в Сан-Доминго, Наполеон отказался от отмены рабства и наиболее демократичных положений законов о семейной жизни. Тем не менее основная идея революционного законодательства ясна: оно заменило церковь государством в качестве высшей инстанции в частной жизни и обосновало легитимность государства суверенитетом народа.

Народный суверенитет, гражданские свободы, равенство перед законом – эти формулировки сегодня так легко слетают с языка, что мы с трудом можем представить себе их взрывоопасность в 1789 году. Нам столь же трудно мысленно перенестись в ментальный мир Старого порядка, где большинство людей считали, что люди неравны, что неравенство – это благо и что оно соответствует иерархическому порядку, заложенному в природу Богом. На протяжении всего XVIII века философы эпохи Просвещения оспорили эти предположения, а многочисленные публицисты с успехом опорочили священную ауру Монархии. Но для того, чтобы разрушить ментальные устои Старого порядка, потребовалось насилие – иконоборческое, разрушающее мир революционное насилие, которое нам столь же трудно себе представить. Люди, взявшие штурмом Бастилию, не просто уничтожили символ деспотизма. 150 участников этого события были убиты или ранены, а затем «завоеватели Бастилии», как мы видели, не просто убили ее коменданта – они отрубили ему голову и пронесли ее по Парижу на острие пики.

Неделю спустя в припадке ярости из‑за высоких цен на хлеб и слухов о заговорах с целью уморить бедняков голодом толпа линчевала чиновника Военного министерства по имени Фуллон де Дуэ, который, по слухам, сказал о недоедающих: «Пусть едят сено». Повесив его на уличном фонаре, бунтовщики отрезали ему голову, засунули в рот сено и выставили напоказ на пике. Еще одна группа бунтовщиков схватила зятя Фуллона, интенданта Парижа Бертье де Совиньи, и провела его по улицам, держа перед ним отрубленную голову Фуллона и скандируя: «Поцелуй папу, поцелуй папу!» Затем они убили Бертье перед Ратушей, вырвали у него сердце и швырнули его в сторону