Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Морализаторство. Парижане откликались на сентиментальные призывы, в которых превозносилась добродетель и осуждался порок. Осуждение стало рассматриваться как патриотический долг, а остроумие – как признак аристократической светскости. Вольтерьянские насмешки, безусловно, оставались мощным оружием, особенно в нападках на религиозный догматизм. Тем не менее сам Вольтер в деле Каласа задал тон морального негодования, а Руссо обратил моральную страсть против вольтеровского идеального типа mondain (светского человека). В итоге слезы оказались сильнее смеха, а среди публичных фигур Мирабо затмил Бомарше.

Разочарование в монархии. К концу 59-летнего правления Людовика XV парижане утратили веру в сакральность этого монарха, который в силу личной безнравственности в буквальном смысле утратил королевскую хватку. Поскольку Людовик не отказывался от своих любовниц, он не мог получить отпущения грехов, причаститься и исцелять собственным прикосновением подданных, страдающих от «королевского недуга» (золотухи). Во время болезни Людовика, случившейся в Меце в 1744 году, парижане продемонстрировали свою любовь к королю, но тот затем во многом утратил контакт с ними. После 1745 года Людовик избегал появляться в Париже и даже приказал построить объездную дорогу, чтобы огибать город стороной во время своих поездок из Версаля.

Во многом отвращение к Людовику XV было вызвано дурной славой его любовниц. Хотя в целом парижане не находили ничего предосудительного в самом факте существования королевских возлюбленных, они были потрясены все более дурными мифами, которые их окружали. Связь короля с сестрами де Нель воспринималась как инцест, мадам де Помпадур была простолюдинкой, не подходившей для короля, мадам Дюбарри и вовсе была проституткой, а сверх того еще и предполагаемый «гарем» в Оленьем парке Версаля. После смерти от оспы, подхваченной якобы во время секса с юной особой, доставленной королю его камердинером, Людовик XV воспринимался как скабрезный старик.

Людовик XVI, напротив, считался импотентом – по меньшей мере в течение первых семи лет своего правления, когда ему не удавалось зачать детей. Хотя новый король снова прикасался к больным золотухой, харизмы у него не прибавилось, а постоянную смену министров сопровождали слухи, что его презирают за непоследовательность и некомпетентность. Мария-Антуанетта тоже стала жертвой слухов, которые выставляли ее развращенной, особенно после истории с бриллиантовым ожерельем. Ненависть публики к королеве усугубляла десакрализацию, которая подорвала власть монархии и легитимность политической системы.

Вера в силу разума. Утратив веру в сакральную власть короля, парижане обрели веру в способность человека разгадывать законы природы (под словом «человек» здесь понимается мужчина, поскольку мир науки был исключительно мужским, за исключением некоторых выдающихся женщин, таких как любовница Вольтера мадам дю Шатле). В начале XVIII века Ньютон продемонстрировал, что все тела движутся в соответствии с невидимой силой, именуемой гравитацией. Революция в химии показала, что в мире действует множество таких сил. Парижанам, считавшим, что мир состоит из четырех элементов – земли, воздуха, огня и воды, – Лавуазье как будто продемонстрировал, что человек может превращать воду в воздух. Братья Монгольфье использовали часть этого воздуха, чтобы человек смог полететь. Франклин показал, что человек может укротить молнию – природное явление, за которым скрывается невидимая сила электричества. Увлеченность наукой в 1780‑х годах убедила парижан – по крайней мере на какое-то время, – что человек способен вылечить любые болезни и даже ходить по воде. Казалось вероятным, что он сможет открыть законы, управляющие обществом, и, как утверждал Кондорсе, приспособить их к новому порядку самоуправления.

Отчуждение от церкви и тяготение к Просвещению. Моральный авторитет католической церкви пострадал от разногласий между янсенистами и иезуитами. Глубокие симпатии к янсенизму испытывали не только сторонники парламента, но и обычные люди, откликнувшиеся на духовный призыв янсенистских «конвульсионеров». Поддерживая преследование янсенистов высшим духовенством, государство оттолкнуло от себя многих парижан и не вернуло их лояльность, когда запретило орден иезуитов. Напротив, такая политика усилила давнюю склонность к антиклерикализму, недовольство богатством и властью высшего духовенства тем временем нарастало, а Вольтер занял позицию морального авторитета в деле Каласа.

Несмотря на все различия между ними, Вольтер и Руссо возмущались несправедливостью и апеллировали к принципам, основанным на эмпирических представлениях о познании, которые популяризировала «Энциклопедия». «Философы» занимали в целом видное место в общественной жизни, распространяя светские ценности, такие как терпимость, свобода и равенство перед законом. Трудно судить, насколько глубоко эти ценности проникали в общество, однако они, безусловно, подорвали приверженность ортодоксальным верованиям среди образованных классов, включая многих дворян и даже священников. Каковы бы в итоге ни были их убеждения, парижане осознавали, что живут в эпоху «философии» или «света» (lumières) – эти слова нередко появлялись в дневниках и газетах того времени задолго до того, как затем они будут употребляться в виде формулировки «эпоха Просвещения» (le siècle des Lumières) в истории культуры.

Политическая активность и сопротивление налогообложению. В начале XVIII века парижане в целом придерживались мнения, что политика – это дело короля, le secret du roi. К 1789 году они стали участвовать в политике не напрямую, а через механизм обратной связи в виде «общественных шумов», благодаря которым их слышали в Версале. После 1749 года министры стали все больше прислушиваться к общественному мнению, когда оно сыграло решающую роль в падении Морепа. Во времена Тюрго и Неккера они писали тщательно продуманные преамбулы к королевским указам, чтобы обосновать свою политику перед публикой. В «Докладной записке» Неккера, вышедшей в 1781 году, была раскрыта «тайна короля» в бюджетной сфере. После этого и до конца правления Людовика XVI государственные финансы являлись предметом общественного обсуждения.

Совокупный рост государственного долга, происходивший в период от Войны за австрийское наследство до Американской войны, сделал неизбежным повышение налогов, и споры по поводу налогообложения предстали в виде конфликтов между Парижским парламентом и короной. Один и тот же сценарий – парламентские ремонстрации, заседания под председательством короля, высылки и аресты – повторялся, обостряя понимание парижанами политического конфликта. Всевозможные налоги усугубляли тяготы бедняков, и все группы населения возмущались ими как несправедливыми, неравномерными и даже ненужными, поскольку эти налоги часто понимались как необходимые для покрытия «хищений» в Версале. Парижане не выражали глубокой приверженности парламенту, однако государственный переворот, совершенный Мопу в 1771 году, который сопровождался появлением огромного количества памфлетов, привел к изменению их взглядов. Теперь парижане стали осознавать себя «гражданами» и «патриотами», объединившимися в оппозиции к деспотичному правительству. Государственный долг спровоцировал еще более серьезный кризис в 1787 году, когда Калонну не удалось склонить на свою сторону общественное мнение при помощи программы реформ, которая включала новые налоги. Парижане восприняли его программу как очередную угрозу деспотизма, в то время как направленная против Калонна публицистика повторяла темы памфлетной «Мопуаны» 1771–1774 годов. Разгон парламента правительством Бриенна – Ламуаньона в 1788 году выглядел как повторение деспотизма кабинета Мопу – Терре семнадцатью годами ранее. Когда парижане вышли на улицы, а остальные французы подняли восстания по всему королевству, они поддержали требование парламента о созыве Генеральных штатов. Но люди не содействовали самой власти парламента и отказались от нее после того, как в сентябре 1788 года парламент принял формат Генеральных штатов образца 1614 года, который благоприятствовал привилегированным сословиям.

Столкновение с насилием. Парижане часто подвергались насилию, в основном со стороны государства, в таких формах, как повешение, обезглавливание, порка кнутом и колесование приговоренных. В периоды политических кризисов войска патрулировали город с сомкнутыми штыками и неоднократно открывали огонь по толпе. Та, в свою очередь, сама совершала насилие, как это было, например, во время давки и избиения зрителей после фейерверков 13 февраля 1749 года и 30 мая 1770 года – официальных réjouissances (радостных празднований), от которых остались воспоминания о массовой гибели людей. Кроме того, в коллективной памяти сохранялись сцены, когда массы выступали против властей, в особенности восстание 23 мая 1750 года, спровоцированное слухами о том,