Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Lettre d’un officier français au comte de Mirabeau («Письмо одного французского офицера к графу Мирабо») в виде послания в его адрес, которое на самом деле было им же и написано. В нем утверждалось, что правительство платило своим агентам за уничтожение будущего урожая, чтобы спровоцировать голод, восстание и хаос, которые будут использованы как повод для роспуска Национального собрания и установления деспотизма. Долг каждого солдата, заключал автор письма к Мирабо, состоял в том, чтобы защитить отечество, восстав против правительства.

В то время 11 солдат французской гвардии ожидали суда по обвинению в государственной измене в тюрьме при аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. Это были те самые охранники, которые отказались применить оружие против толпы, ворвавшейся в Версальский дворец 23 июня. Тридцатого июня в Пале-Рояль пришло письмо от одного из их товарищей, в котором сообщалось, что двое заключенных должны быть повешены на следующий день, а остальные ожидают своей участи после перевода в тюрьму Бисетр. Некий разъяренный патриот из «Кафе де Фуа» – к тому моменту это заведение получило известность как «средоточие нынешних беспорядков» – взобрался на стул и зачитал письмо вслух примерно трем сотням человек, собравшимся в саду. Они выбежали на улицу, схватив дубинки и другое оружие, и когда толпа устремилась сквозь центр города, ее численность возросла до 6000 человек[979].

Прибыв к тюрьме, они взломали наружную дверь и освободили две дюжины заключенных. Затем прибыла рота легкой кавалерии (hussards) с обнаженными саблями. Из толпы, как утверждалось, звучали крики: «Сложите оружие, друзья!» Военные вложили сабли в ножны и пожали руки бунтовщикам, которые затем устроили внутри тюрьмы разгром. По некоторым данным, они намеревались совершить нападения и на другие тюрьмы – Бисетр, Консьержери и Венсенн (Бастилия считалась неприступной). Однако вместо этого толпа вместе с освобожденными арестантами вернулась в Пале-Рояль, где их снабдили едой и питьем и предоставили комнаты над «Кафе де Фуа». В течение следующих двух дней освобожденные спускали на веревке корзины для сбора пожертвований, пока их сторонники оказывали давление на Национальное собрание, добиваясь амнистии. Материал об этих беспорядках, отпечатанный на четырех страницах, разошелся массовым тиражом.

Тем временем в лагерях около Парижа и Версаля были размещены еще 28 тысяч военных. Командование войсками принял маршал де Брольи, объявивший, что для поддержания порядка в Париже будет ежедневно направлять на патрулирование четыре-пять тысяч солдат. Но инциденты продолжались. Второго июля двое солдат были арестованы за нарушение субординации, но их освободила толпа. Распространился слух, что еще двое солдат были повешены за отказ подчиняться своим командирам, хотя позже это оказалось ложью[980]. Освобожденные арестанты, размещенные над «Кафе де Фуа», сдались властям в расчете на помилование, которое в итоге было ими получено. Однако толпа в Пале-Рояле становилась все более разъяренной. Радикалы часто выступали, стоя на стульях и столах. После того как один молодой человек произнес резкую речь против знати и духовенства, кто-то крикнул: «К оружию», – и началась паника. Хотя протесты утихли, 3 июля еще один оратор поднял тревогу, зачитав вслух письмо, в котором осуждался заговор знати в Национальном собрании с целью убийства депутатов от третьего сословия. Он призвал 20 тысяч человек взять оружие в Доме инвалидов и Военной школе и двинуться маршем на Версаль. Однако этого не произошло, поскольку еще один выступающий, только что прибывший из Версаля, заверил публику, что такого заговора не существовало, а упомянутое письмо было объявлено фальшивкой. Тем временем не менее тревожные новости поступали с рынка Ле-Аль, где, как сообщалось, закончились запасы муки. По словам Арди, многие парижане теперь считали, что правительство запасается зерном, дабы расплатиться по своим долгам за счет продажи его запасов после того, как цены выросли до непомерного уровня[981].

На самом деле пекарни продолжали обеспечивать горожан хлебом, пусть и низкого качества, и на несколько дней в Париже воцарилось спокойствие. Но 9 июля толпа в Пале-Рояле схватила полицейского шпиона и так сильно избила его, что тот на следующий день скончался. Одновременно на левом берегу Сены несколько тысяч рабочих ворвались в тюрьму, чтобы освободить двух своих товарищей, которые попали туда за оскорбление гусарского офицера. Для подавления бунта через весь Париж проскакал галопом кавалерийский полк, но рабочие заставили конников убрать сабли в ножны и отступить, заявив, что хватит с них солдат, заполонивших Париж, и повышения цен на хлеб. Парижане подозревали, что недавно прибывшие отряды посланы не на их защиту, а на подавление, и мрачно говорили о надвигающейся «осаде» города[982].

Однако многие солдаты, казалось, сочувствовали народу, а не своим командирам. Десятого июля 80 канониров, расквартированных в Доме инвалидов, нарушили приказ начальства и под бой барабанов отправились маршем в Пале-Рояль, где их встретили угощением и обильной выпивкой. Прокричав: «Да здравствует герцог Орлеанский, да здравствует третье сословие!», канониры объявили, что хотят потанцевать. Они вышли на Елисейские Поля, встали в круг и танцевали с несколькими женщинами под мелодии уличных музыкантов. Затем они отправились обратно к Дому инвалидов, чтобы вовремя явиться на вечернее дежурство. Хотя эти солдаты не понесли наказания, на следующий день их отправили в лагерь под Парижем[983].

Когда сообщения о подобных инцидентах распространились по Парижу, напряженность достигла взрывоопасного уровня. Восьмого июля Мирабо предупредил Национальное собрание, что солдаты могут спровоцировать катастрофу, и убеждал коллег направить депутацию к королю с просьбой отозвать недавние подкрепления. Людовик ответил, что не сделает этого, пока не будет восстановлено спокойствие. Если Национальное собрание почувствует себя в опасности, добавил он, оно может переехать в Нуайон или Суассон. Тем временем в Париже распространился слух, что король собирается созвать еще одну аудиенцию, чтобы приостановить работу собрания. Хлеб оставался невыносимо дорогим, даже когда в него добавляли некачественную рожь, а сбор урожая ожидался лишь через несколько недель. В одном памфлете звучало предупреждение, что четырехфунтовая буханка, которая стоила 15 су, скоро подорожает до 20, и когда разносчики попытались продавать это сочинение в Сент-Антуанском предместье, их разогнала разъяренная толпа.

В полдень 12 июля пришло известие, что король отправил Неккера в отставку. Пале-Рояль пришел в неистовство. Ораторы вскарабкивались на стулья и кричали: «К оружию! К оружию!»[984] Некоторые бросились предупреждать парижских выборщиков, которые собрались в Ратуше. Другие рассыпались веером по бульварам, требуя закрыть театры. Когда люди из Пале-Рояля появились в Музее восковых фигур Филиппа Куртиуса на бульваре Тампль, они взяли оттуда бюст Неккера, обернули его черным крепом и выставили напоказ на Вандомской площади, где поглазеть на него собралась большая толпа, в которой присутствовали и симпатизанты из французской гвардии. Когда публика хлынула на площадь, ее попытались остановить несколько солдат королевского германского полка (Royal Allemand) – чужеземцы, печально известные враждебным отношением к делу патриотов. Кто-то бросал камни, раздались выстрелы, и один из гвардейцев упал на мостовую, став первой жертвой последующего восстания. Неподалеку принц де Ламбеск, который вел отряд германцев мимо садов Тюильри, зарубил еще одного горожанина. Вскоре после этого на площади Людовика XV французская гвардия, имевшая при себе пушки, столкнулась с большим скоплением германцев и нанесла им большие потери: было убито 11 человек. Затем толпа взялась за разрушение окружавшего город ненавистного таможенного кордона, которое продолжалось всю ночь. Эти действия никто не остановил, поскольку французская гвардия поддержала революцию, а части, враждебные революции, прятались в своих лагерях или отступали за пределы города. Тем не менее мощные полки по-прежнему дислоцировались вокруг Парижа,