Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

состоявшееся 17 июня, не сводилось к игре слов – тем самым третье сословие присвоило себе суверенитет. «Вуаля, название „Генеральные штаты“ отменено, – написал Рюо своему брату. – Это гораздо важнее, чем ты можешь подумать. Меняя слова, мы меняем идеи, а меняя идеи, мы меняем вещи… Таким образом, 17 июня 1789 года станет великим днем в истории нашей страны; это событие вызвало огромную сенсацию в столице»[959]. Конечно, никто в зале заседаний не думал, что бывшее третье сословие объявило монархию почившей. Впрочем, ходили разные слухи. Например, одному депутату приписывалось высказывание: «Власть короля прекращается перед властью собрания нации»[960]. Также распространилось известие, будто на открытии Генеральных штатов Людовик XVI спросил Неккера, должен ли он как король представить конституцию депутатам, – или же они сами представят конституцию ему[961]. Однако представители третьего сословия видели своего врага в аристократии, а не в короне. Когда они проголосовали за то, чтобы взять власть в качестве представителей нации, они заодно приостановили действие всех налогов, а затем восстановили их на период своих заседаний, взяв на себя ответственность за финансы государства и гарантировав выплату долга короны.

Более того, члены вновь провозглашенного Национального собрания знали, что могут рассчитывать на поддержку многих депутатов из низшего духовенства. 13 июня к ним присоединились три викария, покинувших первое сословие, на следующий день ряды Национального собрания пополнили еще семеро диссидентов, а во время дебатов 16 июня их уже было два десятка. Казалось, что встать на сторону Национального собрания готова и небольшая группа аристократов. 17 июня герцог Орлеанский настолько яростно выступал за то, чтобы присоединиться к Национальному собранию, что упал в обморок, а затем, когда он вернулся в Пале-Рояль, его приветствовали как патриота. Однако большинство дворян поддерживало д’Эпремениля, который возглавлял непримиримую оппозицию любому сотрудничеству с непривилегированными депутатами[962].

Парижане жадно следили за этими событиями. По утверждению нувеллистов, в городе не было иных тем для разговоров, кроме Генеральных штатов[963]. Когда сотни зрителей возвращались из Версаля, их окружали люди, жаждавшие услышать последние новости. Информация распространялась из таких «горячих точек», как Пале-Рояль – «средоточия самых ревностных, самых ярых нувеллистов»[964]. В середине июня газеты, памфлеты и плакаты предупреждали, что ситуация в Генеральных штатах критическая, а одновременно цены на хлеб достигли пика и поползли слухи о новом восстании. Самыми пугающими из многочисленных слухов, волновавших публику (bruits publics), были разговоры о готовящемся аристократическом перевороте. Поговаривали, что граф д’Артуа вступил в сговор с влиятельными придворными и министрами за спиной Неккера и короля. Дворянство якобы собиралось решить финансовые проблемы, приняв давнее предложение о земельном налоге, распустить Генеральные штаты, отправить Неккера в отставку и сформировать новое правительство (возможно, во главе с д’Эпременилем) для восстановления прежнего государственного устройства[965].

Двадцатого июня один из посетителей Версаля вернулся с известием, что зал заседаний окружили пять сотен солдат, не допуская туда депутатов. В представленном им уведомлении говорилось, что все заседания приостановлены до 22 июня, когда депутатам было приказано явиться на séance royale (королевскую аудиенцию) – собрание трех сословий, которое должен был провести король. Париж отреагировал с ужасом. Если голосование третьего сословия 17 июня выглядело революционным актом, то новому Национальному собранию, казалось, угрожала контрреволюция[966].

Глава 46. Взятие Бастилии

От третьего сословия к «палате общин» и Национальному собранию – эти названия транслировали мощный посыл, но можно ли было преобразовать его в силу, которая остановит огонь из ружей? После восстания, жертвой которого стал дом Ревейона, вооруженные люди в Париже были повсюду, причем их становилось все больше, поскольку власти направляли в город все новые полки солдат, которые патрулировали улицы и стояли на рыночных площадях с примкнутыми штыками. Слухи о насильственном военном вмешательстве циркулировали по Парижу в течение нескольких недель, и 20 июня казалось, что город вот-вот взорвется.

19 июня большинство представителей духовенства проголосовало за то, чтобы присоединиться к Национальному собранию, но тем не менее воинственная группа дворян из второго сословия отказалась уступать. Еще более зловещим сигналом послужило то, что 20 июня граф д’Артуа, несколько принцев и архиепископ Парижа уединились с королем в близлежащем к столице замке Марли. Именно туда удалился из Версаля Людовик, все еще охваченный горем из‑за смерти дофина. Согласно сообщениям, которые достигли Парижа два дня спустя, д’Артуа и компания убедили короля отправить в отставку Неккера и распустить Генеральные штаты[967]. Они были готовы применить силу, прежде всего иностранные войска – в основном немецкие и швейцарские, – которые стояли лагерем на Марсовом поле и не испытывали симпатий к французским радикалам.

Не подозревая об этой угрозе, утром 20 июня депутаты прибыли на сессию Национального собрания, однако обнаружили, что вход в помещение закрыт, а вокруг зала заседаний расставлены солдаты. Байи, председатель собрания, получил записку от церемониймейстера Дре-Брезе, в которой говорилось, что король запретил любые заседания до проведения своей аудиенции 22 июня. После этого Байи повел депутатов в зал для игры в мяч (Jeu de Paume) – этот королевский теннисный корт располагался неподалеку, на улице Сен-Франсуа. Там они постановили, что никакая сила не помешает их встречам, а Национальное собрание находится в любом месте, где они собираются. Затем, единогласно поддержав это решение, депутаты поклялись не распускать собрание до тех пор, пока не будет создана конституция. Все подписали текст присяги, который в тот же вечер начал распространяться в Париже в рукописном виде, а печатная версия появилась на следующий день и была раскуплена по цене 12 су за экземпляр[968].

Парижане восприняли новость о закрытии зала заседаний как знак того, что король намерен ликвидировать Национальное собрание. «Солдаты у дверей собрания свободных людей, представляющих народ! – написал Рюо своему брату. – Этот неблагоразумный поступок возмущает всех здесь присутствующих»[969]. Пале-Рояль заполнился разъяренными протестующими, которые не успокоились до позднего вечера 20 июня, когда генерал-лейтенант полиции опубликовал письмо Неккера, где говорилось, что королевская аудиенция имеет целью примирить депутатов от трех сословий, а не разогнать Генеральные штаты. Тем не менее на следующий день распространился слух, что заговорщики вскоре избавятся от самого Неккера вместе со всеми депутатами. Архиепископ Парижский, который, по слухам, был лидером заговора, стал объектом открытого презрения – его называли «проклятым ублюдком». Тех, кто неодобрительно высказывался в адрес Национального собрания, заставляли просить прощения у нации, падая на колени и целуя землю. Бюллетени, регулярно поступавшие из Версаля, зачитывались вслух толпе, которая шумно аплодировала или выражала неодобрение. Важная встреча короля, его братьев (графа Прованского и графа д’Артуа) и министров началась в 17 часов 20 июня и продолжалась до 23 часов. Когда Неккер вышел из зала, где проходила встреча, он, согласно сообщениям бюллетеней, выглядел безутешным. Сразу же поползли слухи, что он подал в отставку, а королевская аудиенция, отложенная до вторника, 23 июня, сорвет работу Национального собрания. В Париж были направлены два дополнительных артиллерийских полка на случай, если «сильное брожение» перерастет в восстание[970].

В понедельник, 22 июня, Национальное собрание намеревалось продолжить сессию, хотя в зале для игры в мяч уже не хватало места для всех его участников, а также для четырех-пяти тысяч зрителей, которые прибыли в 7 часов утра для поддержки депутатов[971]. Место для заседания пришлось искать под непрекращающимся дождем. Сначала депутаты собрались в монастыре Реколле, но и там нельзя было вместить всех желающих. Затем они направились