Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

нагло разглядывал зрителей, стоявших на пути, и отказывался обращать внимание на священника, «который говорил с ним о вечности», а второй приговоренный, возрастом помладше, прижимался ко дну повозки, охваченный отчаянием[935]. Полиция опасалась, что казнь может спровоцировать новое восстание, однако экзекуция обошлась без происшествий. Тела оставили болтаться на виселице в течение часа, а после того, как их сняли, власти приступили к наказанию десятков арестованных бунтовщиков.

Первая их группа была осуждена судом Шатле 18 мая. Некий писарь и еще одна женщина были приговорены к повешению (казнь женщины была отложена из‑за беременности), пятеро ремесленников – к пожизненной каторге на галерах, а для еще 23 человек вынесение приговора было отложено. 22 мая наказания были исполнены с тщательно продуманной церемонией. Осужденные – босые, со свечами в руках и одетые только в накидки – должны были принести извинения перед входом в собор Парижской Богоматери, а затем в сопровождении многочисленного военного конвоя их направили к виселице, установленной неподалеку от ворот Сент-Антуан. Пятеро приговоренных к галерам, на чьих накидках было написано слово «мародер», были привязаны за железные ошейники к столбам, установленным перед виселицей, чтобы они могли видеть повешение. Один из них разрыдался, но остальные просто наблюдали за происходящим. После казни им поставили на обоих плечах клеймо с буквами GAL (сокращение от galérien), а затем отправили на галеры в Брест. Как и после предшествующего повешения, войска рассредоточились по всему городу, чтобы предотвратить новые беспорядки, а уличные торговцы продавали отпечатанные экземпляры приговоров[936]. Практически каждый житель Парижа слышал о той или иной версии восстания или читал о ней. Тысячи людей приняли в нем участие или были его свидетелями, а еще больше стали свидетелями его подавления. Таким образом, пока Генеральные штаты проводили свои первые заседания, Париж вновь превратился в арену насилия.

Военные занимали город на протяжении нескольких недель – эта оккупация проявлялась главным образом в виде патрулирования и присутствия солдат в общественных местах. В дневнике Арди приведено много соответствующих описаний: кавалеристы передвигались по улицам отрядами по 13 человек «с обнаженными саблями в руках»; гвардейские патрули по семь человек с примкнутыми к мушкетам штыками; пешие и конные дозоры повсюду – и даже солдаты, доставленные из Германии и Венгрии, которые носили странную форму и щеголяли устрашающими усами (для французов растительность на лице была непривычным зрелищем)[937]. Артиллерия, заряженная картечью, была готова косить демонстрантов, а кавалерия, дислоцированная за пределами города, – вмешаться в любой момент. Поэтому страх не просто не уменьшился – совершенно наоборот. Распространились слухи, что новое восстание вспыхнет во время торжественной мессы по случаю открытия Генеральных штатов 4 мая или первого их заседания 5 мая. Все ожидали, что цены на хлеб останутся катастрофически высокими до окончания летнего сбора урожая. 25 мая полиция едва не спровоцировала новое восстание, задержав группу женщин, которые приехали из сел просить милостыню, чтобы купить хлеба. Когда этих женщин увозили в карете, разъяренная толпа парижан освободила их и обратила полицию в бегство[938].

Тем временем из провинций продолжали поступать пугающие новости. Помимо мятежей в Кане, Орлеане и Сете, новое восстание вспыхнуло в городке Планшан неподалеку от Юзеса на юго-востоке страны. Толпа разграбила дом местного сеньора, бросив его умирать. Затем, после прибытия кавалерии для ареста зачинщиков, толпа, насчитывавшая две сотни человек, снова восстала и прогнала войска прочь[939]. В Рошфоре вспыхнул крупный хлебный бунт, еще один – в Ле-Мане, а в Марселе бунтовщики захватили город и, как сообщалось, предложили провозгласить его независимой республикой. Для их разгона потребовалось 10 тысяч солдат, но как только армейские подразделения подавляли восстания в одном месте, они вспыхивали в других. По меньшей мере именно так Арди представлял себе ситуацию в стране, занося в свой дневник сообщения о насилии: «Мы не получаем никаких известий, кроме как о восстаниях»[940]. Разумеется, Арди мог находиться в более нервозном состоянии, чем большинство парижан, но даже рассудительный парижский корреспондент «Лейденской газеты» делал упор на беспорядки и присутствие на улицах военных, которые должны были их сдерживать. Париж, писал он, выглядел как зона боевых действий: повсюду солдаты. Именно в тот момент, когда Генеральные штаты приступили к восстановлению государства, оно, казалось, разваливалось на части.

Парижане терялись в догадках, что именно стоит за всеми этими событиями. Вскоре распространился слух, что Ревейон никогда не произносил приписываемую ему роковую фразу. Одна из множества версий того, что он сказал, звучала так: если бы Генеральные штаты могли облегчить ситуацию, то семье рабочего удалось бы прожить на 15 су в день, хотя он платил своим людям минимум 25 су, а часто и намного больше. Зимой, когда из‑за холодов производить обои было невозможно, он выдавал рабочим по 15 су в день, чтобы они могли выжить. Местный священник сообщил, что Ревейон пожертвовал 50 тысяч ливров на помощь бедным в приходе. И действительно, после того как парижане узнали о щедрости Ревейона и о нанесенном ему ущербе, он стал для них чем-то вроде героя. В памфлете, который Ревейон написал после восстания, оказавшись в безопасности, и затем опубликовал, он представал солидным гражданином и прогрессивным предпринимателем – настоящим человеком, добившимся успеха своими силами, который начинал простым рабочим, познал голод и нужду, а затем, наладив собственное дело, посвятил себя благу своих работников, которым без исключения хорошо платили и которые были ему верны. Ревейон не верил, что они участвовали в разграблении его дома, и отрицал, что когда-либо говорил что-то о заработной плате в размере 15 су[941].

Несмотря на то что Ревейон управлял крупным производственным предприятием, никому и в голову не приходило описывать произведенные разрушения как восстание пролетариата против капиталистического хозяина. Кроме того, никто не связывал это восстание с голодом, нищетой или политическим брожением. Правда, в описаниях беспорядков то тут, то там появлялись намеки на цены на хлеб, Неккера и третье сословие. Однако насилие вспыхнуло в неожиданном месте – не на рынке и не в такой «горячей точке», как Пале-Рояль, – и это застало парижан врасплох. По словам Арди, горожане были в ужасе. Некоторые испытывали презрение к бунтовщикам как к «самой подлой черни, последним отбросам нации», полагая, что за всем случившимся скрывается какой-то заговор[942]. Однако большинство парижан восстание ставило в тупик. В меру своего понимания ситуации они объясняли случившееся напряженностью, которая накапливалась в течение нескольких месяцев. Как отмечала «Лейденская газета», «восстание произошло потому, что в нем возникла необходимость»[943].

Глава 45. Нация обретает суверенитет

Проголосовав за своих депутатов, парижане сосредоточили внимание на Версале. При этом они, конечно же, не перестали испытывать беспокойство из‑за того, что происходило в городе. Напротив, каждое очередное повышение цен на хлеб на один денье вызывало возмущение; к тому же, как предупреждал автор одного из памфлетов, простые люди столкнулись с ошеломляющим ростом цен на предметы первой необходимости, такие как соль и дрова. Тревогу вызывала и нестабильная ситуация на улицах, потому что после беспорядков вокруг Ревейона общественный порядок выглядел хрупким как никогда[944]. Тем не менее считалось, что в случае победы патриотов Генеральные штаты смогут установить новый порядок. Когда парижане следили за сообщениями о церемонии открытия Генеральных штатов, надежда компенсировала страх.

Четвертого мая была отслужена торжественная месса, предшествовавшая первому рабочему заседанию Генеральных штатов, которое состоялось на следующий день[945]. Король, двор и депутаты проследовали со святыми дарами из версальской церкви Нотр-Дам в церковь Св. Людовика,