Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

28 мая[927]. В действительности это был впечатляющий текст на 69 страницах, подписанный председателем собрания выборщиков Тарге и тремя другими его членами, Камю, Байи и Гильотеном, которые вместе с Тарге были выбраны депутатами Генеральных штатов. В начале наказа была представлена Декларация прав, которая включала принципы в пользу третьего сословия, отстаиваемые в большинстве публицистических сочинений, в частности в брошюре самого Тарге: равенство граждан, личные свободы, свобода прессы и верность закону как выражению общей воли. В разделе о государственном устройстве звучало требование собирать Генеральные штаты регулярно и вверить им полномочия в рамках новой налоговой системы, основанной на принципе равного обложения. В то же время декларация не оспаривала исключительных прав дворянства и не отвергала отдельных законодательных функций короны, поскольку в ней утверждалось, что право издавать законы принадлежит нации «совместно с королем». Конкретные требования парижан были обозначены только на последних десяти страницах наказа, причем они тоже были умеренными. Несмотря на рекомендацию создать выборное муниципальное собрание, в наказе не затрагивался вопрос об упразднении гильдий и не упоминался Парижский парламент. Тем не менее в конце содержалось требование, которое имело большой общественный резонанс, – снести Бастилию[928].

Глава 44. Париж взрывается

Голосование в Париже проходило в атмосфере, пропитанной насилием и страхом. Страх распространялся по мере поступления сообщений о насилии в провинциях: хлебных бунтах, «восстаниях», «подстрекательстве к мятежу», «бунтарских настроениях», которые, казалось, вспыхивали повсюду[929]. Страх навис над рыночными площадями Парижа, особенно над площадью Мобер, где на страже стояли две сотни солдат, когда цены на хлеб достигли пика. Угроза насилия нависла и над выборщиками третьего сословия. 27 апреля участники беспорядков попытались ворваться в зал заседаний архиепископства, где проходило собрание выборщиков, чтобы схватить и повесить одного из его участников, Жана-Батиста Ревейона, который, как уже упоминалось, привел их в бешенство, якобы заявив, что они должны содержать семьи на плату в 15 су в день. Трое выборщиков, которых позже провозгласили героями, вызвались противостоять толпе и убедили ее не разгонять собрание, поскольку на нем присутствовало множество патриотов, защищавших интересы нации. Однако на следующий день в большинстве районов Парижа воцарился хаос. После кровопролитного сражения с солдатами мятежники разграбили дом Ревейона и мануфактуру по производству обоев, а также дом его соседа Анрио. Но им не удалось выполнить главную цель нападения – захватить самого Ревейона, который бежал в безопасное место – в Бастилию.

То, как вспыхнуло насилие и распространялись волны возмущения, демонстрируют дневниковые записи Арди. Днем 27 апреля, отмечал он, толпы вооруженных дубинками рабочих с мануфактуры Ревейона в Сент-Антуанском предместье прошли маршем по улицам, собирая по пути своих сторонников. На холме св. Женевьевы, где жил Арди, он встретил от пяти до шести сотен демонстрантов во главе с барабанщиком и еще одним человеком, который нес муляж виселицы с прикрепленной к ней фигурой Ревейона. Люди выкрикивали: «Декрет третьего сословия! Вынести приговор Ревейону и Анрио – повесить и сжечь прилюдно!» Лавки были закрыты из‑за угрозы восстания, но демонстранты никому не угрожали. Проходя мимо гарнизона на улице Муфтар, они попросили солдат не беспокоиться, поскольку целью толпы было лишь захватить Ревейона и Анрио.

В публикации «Лейденской газеты» утверждалось, что одна группа бунтовщиков, которая несла чучело Ревейона, объявила во время шествия: «Это восстание. Закрывайте двери и лавки». Пройдя значительное расстояние по обоим берегам Сены, процессия остановилась на Гревской площади, где собралось 3000 человек, после чего установили виселицу и сожгли чучело мануфактурщика[930]. Несмотря на угрожающие призывы, восстание имело карнавальный характер, как и первые протесты против Бриенна и Ламуаньона, – и точно так же вскоре переросло в насилие. В тот вечер толпа ворвалась в дом Анрио и уничтожила почти всю его обстановку. Но пойти на штурм роскошной городской резиденции и сада Ревейона – того самого места, где братья Монгольфье сконструировали свой воздушный шар, – не удалось, потому что их защищал большой отряд войск.

На следующее утро рабочие при поддержке огромной толпы ремесленников и безработных вновь собрались в Сент-Антуанском предместье. Сначала они не пытались прорваться через войсковое оцепление, окружавшее дом и мануфактуру Ревейона, но, когда солдаты расступились перед каретой герцогини Орлеанской (она проезжала через сад, чтобы посетить скачки в Венсенском лесу), толпа бросилась в дом, отбиваясь от противника дубинками и шестами. Другие присоединились к ним, перелезая через заднюю стену из развалин соседнего дома Анрио. Затем толпа начала грабить, уничтожая и унося с собой все, что попадалось под руку, как на мануфактуре, так и в доме. Мадам Ревейон сбежала, прихватив с собой драгоценности, но бо́льшая часть имущества была уничтожена. Согласно оценке ущерба, были похищены деньги – 500 луидоров (12 тысяч ливров), разбиты зеркала на сумму 15 тысяч ливров и мебель на 50 тысяч ливров, а общая сумма ущерба составила 150 тысяч ливров, не считая 50 тысяч ливров, которые потребовались бы для ликвидации последствий. Бунтовщики развели три гигантских костра, на которых сожгли мебель, деревянную утварь, двери, постельное белье, бумагу, экипажи и даже домашнюю птицу. На следующий день семеро участников этого действа были найдены мертвыми в подвале, где они выпили ядовитые жидкости, используемые в производстве обоев, которые они приняли за алкогольные напитки. Как это ни удивительно, 2000 бутылок в винном погребе остались нетронутыми[931].

Этот разгром произошел посреди ожесточенного сражения. Несмотря на то что солдаты – французские и швейцарские гвардейцы, а также конные и пешие стражники – не смогли защитить дома Ревейона и Анрио, они отбивались от бунтовщиков как могли, а затем вызвали на помощь расположенный неподалеку Королевский хорватский полк (Royal Cravate de Cavalerie)[932]. Сначала кавалерия отступала, но после того, как толпа двинулась вперед, швыряя камни, конники атаковали, размахивая саблями. Понеся большие потери, участники беспорядков забрались на крыши и стали бросать черепицу и кирпичи, как это делала толпа в Гренобле годом ранее. Несколько солдат были ранены, один был убит выстрелом. Войска открыли ответный огонь, захватили пленных и в итоге разогнали толпу, однако она разбилась на группы и занялась мародерством в разных районах города. Некоторые бунтовщики останавливали экипажи и требовали от пассажиров отдавать деньги или выкрикивать «Да здравствует король, да здравствует господин Неккер, да здравствует третье сословие». Одна из групп восставших намеревалась проникнуть в печально известную тюрьму Бисетр и получить подкрепление, освободив заключенных (идиома «беглый из Бисетра» была распространенным оскорблением, напоминавшим о дурной репутации людей, находившихся в этой тюрьме, которые принадлежали к беднейшим слоям населения). Осуществить это нападение не удалось, но власти еще несколько недель держали в Бисетре многочисленную охрану[933].

Как и в случае с предшествующими катастрофами, оценки количества жертв сильно различались. «Лейденская газета» сообщала о шести десятках погибших и двух сотнях раненых. Арди первоначально оценивал число убитых и раненых в 500–600 человек, а позже утверждал, что, по данным полицейских источников, было убито 930 человек[934]. Репрессии последовали незамедлительно. Двух мародеров, захваченных в подвале дома Ревейона, кровельщика и поденщика, быстро судили в суде Шатле, торжественно провезли по правому берегу Сены и казнили на виселице, установленной неподалеку от ворот Сент-Антуан, где начались беспорядки. Со стороны властей это наказание было демонстрацией силы, исполненной с большой торжественностью. Как утверждала «Лейденская газета», возможно, это была самая масштабная церемония, которой когда-либо удостаивали преступников столь низкого происхождения. Заключенных, к каждому из которых был приставлен священник, везли в открытой повозке в сопровождении отрядов пехотинцев и кавалерии, а за ними следовала огромная толпа. Согласно распространившимся позже сообщениям очевидцев, кровельщик