Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

фанатизм и узость взглядов. Его Histoire du Parlement de Paris («История Парижского парламента») послужила оружием для всех врагов парламента, в особенности для коллег-«философов», которые выступали за терпимость и свободу мнений.

Одним из них был маркиз де Кондорсе, чьи работы, написанные в 1787–1789 годах, представляли точку зрения, которая отличалась от господствующей в антиправительственной публицистике[888]. Друг и биограф Вольтера и враг д’Эпремениля[889], Кондорсе опубликовал полдесятка памфлетов о текущих событиях, писал анонимно и, как уже отмечалось выше, часто использовал псевдонимы типа «горожанин Нью-Хейвена» и «гражданин Соединенных Штатов». В качестве почетного гражданина Нью-Хейвена он придерживался радикального республиканского подхода к политике. Кондорсе изложил свои принципы в работе Lettres d’un bourgeois de New Haven à un citoyen de Virginie («Письма горожанина Нью-Хейвена к гражданину Виргинии») (1787): любое правительство должно уважать естественные права человека; всем гражданам следует участвовать в законодательном процессе, избирая своих представителей в генеральную ассамблею; все землевладельцы (включая женщин) должны считаться гражданами и платить налоги в справедливом эквиваленте; все государственные дела должны быть защищены от «любого влияния черни», то есть низших, беднейших и наиболее иррациональных слоев общества[890].

Выступая от лица американца, Кондорсе признавал, что эти принципы должны быть адаптированы к реалиям французского общества и политики. Его работа Lettres d’un citoyen des Etats-Unis à un Français sur les affaires présentes («Письма гражданина Соединенных Штатов французу о текущей ситуации») («Philadelphie», 1788), созданная вскоре после государственного переворота 8 мая, призывала французов поддержать правительство Бриенна – Ламуаньона и опровергала распространенный аргумент о деспотизме министров. Кондорсе утверждал, что истинные деспоты заседают в парламентах – они олицетворяют аристократический порядок, противоречащий естественным правам человека: свободе, равенству, безопасности и собственности. Политика министров, пусть и несовершенная, способствовала соблюдению этих прав, и в поддержку этого довода Кондорсе приводил множество доказательств: уравнительный налог на землю, терпимость к протестантам, меры по обеспечению свободной торговли, отмена трудовой повинности, отмена пыток и другие реформы юридической практики. Парламенты выступали за сожжение книг и преследование «философов». Кондорсе называл их притязания на право издавать эдикты корыстной софистикой, а их протесты против деспотизма – прикрытием их собственных привилегий «деспотической аристократии»[891].

Неверные представления о деспотизме беспокоили Кондорсе, поскольку кампания против эдиктов правительства от мая 1788 года выставляла его политику как угрозу свободе – и это была не пустая угроза, поскольку тем же летом министры направили войска для подавления протестов простых граждан в защиту парламента[892]. Кондорсе отвергал идею, что солдаты должны не подчиняться приказам. Он даже осуждал протестующих за то, что они привлекли на свою сторону «чернь» (populace), поскольку последняя, в отличие от «народа» (people), может привести к анархии и худшей разновидности деспотизма[893]. Кондорсе завершил «Письма гражданина Соединенных Штатов» как раз в тот момент, когда правительство 5 июля объявило о намерении созвать Генеральные штаты. Но вместо того, чтобы поприветствовать эту декларацию, он выразил обеспокоенность, что в Генеральных штатах будут преобладать склонные к насилию демагоги и, в отличие от американского конституционного конвента, не будут соблюдаться права человека.

В написанном вскоре продолжении своей работы – Sentiments d’un républicain sur les assemblées provinciales et les Etats-Généraux («Чувства республиканца относительно провинциальных собраний и Генеральных штатов») – Кондорсе продолжал утверждать, что аристократия может манипулировать Генеральными штатами в ущерб простым людям, однако больше не поддерживал правительство и не ссылался на конкретные события. В своем последнем памфлете Réflexions d’un citoyen sur la révolution de 1788 («Размышления гражданина о перевороте 1788 года») Кондорсе пошел еще дальше, предупреждая, что король может отказаться от созыва Генеральных штатов, используя для введения новых налогов Пленарный суд, хотя у него и нет на это права. Потрясенный сообщениями о сотнях протестующих, убитых солдатами в Дофине, Кондорсе теперь изменил свои доводы относительно деспотизма. Он выразил сожаление по поводу недавних злоупотреблений властью со стороны правительства и выступил на стороне парламентов, которые, как он теперь утверждал, представляют нацию в соответствии с «торжественным контрактом» между нацией и короной[894]. В постскриптуме, добавленном в последнюю минуту, Кондорсе писал, что обстоятельства внезапно изменились. Опираясь на преувеличенные известия газет о насилии, он уже был уверен, что «национальное собрание» действительно состоится. Таким образом, в итоге, уже не отсиживаясь в обороне, Кондорсе занял позицию, близкую к Сийесу.

Противоречия сочинений Кондорсе служат примером линий разлома и трещин в идеологическом ландшафте в тот момент, когда его захлестнула волна оппозиции правительству. Враждебность отступила с возвращением к власти Неккера, хотя его назначение министром, по сути, было вынужденной мерой, призванной поддерживать платежеспособность правительства до тех пор, пока Генеральные штаты не установят новый политический порядок, каким бы он ни был. Таким образом, для большинства наблюдателей 1789 год становился решающим моментом. Однако революционные перемены уже произошли во Франции во время «переворота 1788 года» – Кондорсе назвал эти события словом révolution. Он не привел к разрушению институтов, но подорвал ощущение легитимности, которое связывало народ с его правителями, и изменил политическую обстановку. Вне зависимости от того, следовали они доводам теоретиков или нет, парижане были убеждены в своей принадлежности к нации, суверенному организму, который бросит вызов привилегированным слоям и возьмет на себя ответственность за свою судьбу. Такой способ истолкования реальности – проведение границ, выявление общего врага, возникновение коллективного самосознания – можно понимать как процесс радикального упрощения. Хотя истоки его уходили далеко в прошлое, в 1788 году он проявился с беспрецедентной силой и лег в основу революционного взгляда на мир: мы против них, народ против сильных мира сего, нация против аристократии.

К 1789 году этот революционный темперамент уже возник, но его влияние на парижан еще не было испытано на практике. Для того чтобы он глубоко проник в массы, потребовался шок от еще большего насилия, которое произошло в первые месяцы 1789 года. Помимо прочего, в основе его лежало отчаяние, вызванное конкретными обстоятельствами – самой холодной зимой и самыми высокими ценами на хлеб, с которыми когда-либо сталкивались парижане.

Глава 43. Народ голосует

Пока бедняки дрожали от холода и голодали, настроения более благополучных парижан колебались между огромными ожиданиями и страхом катастрофы. Возродится ли нация, установится ли новый политический порядок – или же королевство рухнет в результате насилия, после чего деспотизм будет восстановлен и установится господство аристократии? Народ получит право голоса в определении собственной судьбы, избрав своих представителей в национальный орган, имеющий полномочия для выработки того или иного государственного устройства, – но и это может обернуться катастрофой. На протяжении первых шести месяцев 1789 года надежды и опасения были связаны с Генеральными штатами.

Поскольку Генеральные штаты не собирались 175 лет, а Франция за это время сильно изменилась, никто не знал, чего ожидать. Неккеровский «Отчет, представленный королю», который предусматривал удвоение числа депутатов от третьего сословия, приветствовался в парижских кафе как «победа над врагом»[895]. Однако распространялись опасения, что этот враг – дворянство и духовенство – проникнет в ряды третьего сословия и будет манипулировать собраниями, которым предстоит избрать депутатов Генеральных штатов[896]. В эдикте от 24 января были прописаны процедуры проведения выборов, которые предстояло адаптировать к сложностям институционального ландшафта Франции. Все духовенство и аристократия (формально к ней относились дворяне, имевшие феоды) должны были голосовать на отдельных выборах от своих сословий. На выборах третьего сословия право голоса было необычайно широким. Каждый мужчина старше 25 лет, уплативший минимальный подушный налог (capitation) в размере 6 ливров, мог проголосовать в первичных собраниях на территории округов (как правило, судебных,