Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

памфлетов становилось все больше, а начиная с июля этот поток превратился в наводнение. Необъявленная ограниченная свобода прессы спровоцировала публичную дискуссию о том, как созыв Генеральных штатов должен выглядеть на практике. Королевский эдикт от 8 августа установил точную дату этого события – 1 мая 1789 года, однако публика по-прежнему скептически относилась к намерениям властей. Лишь после отстранения Бриенна 25 августа парижане восприняли созыв Генеральных штатов как важное событие, которое, несомненно, состоится в ближайшем будущем[857].

В этот момент обрел актуальность вопрос о составе Генеральных штатов, и внимание публики все больше обращалось к ответу на него, который дали провинциальные штаты провинции Дофине, собравшиеся в Визиле во время восстания в Гренобле. «Визильская схема», как стали называть эти предложения[858], предполагала, что количество депутатов от третьего сословия будет равным количеству депутатов от первых двух сословий, а голосование должно проводиться по «подушному» принципу, то есть путем подсчета индивидуальных голосов в общем собрании, а не после заседаний каждого отдельного сословия. Воззвания, принятые на ассамблее в Визиле, широко распространились по Парижу, а за ними последовали манифесты, одобренные собраниями штатов Дофине, где требовалось удвоить количество депутатов от третьего сословия. Эти формулировки – «удвоение» и «подушный» принцип – превратились в лозунги движения за превращение Генеральных штатов в «национальное собрание». Последний термин на самом деле широко использовался и до краха правительства Бриенна – Ламуаньона. Другие слова – «патриот», «нация», «народ» – звучали в разговорах в кафе, в газетных статьях и в растущей массе памфлетов, которые молчаливо разрешались правительством. Полемика, которую они возбуждали, начинала напоминать борьбу за власть.

Вопрос о власти возник сразу же, как только парламент возобновил свои функции. 25 сентября он зарегистрировал королевскую декларацию о созыве Генеральных штатов в январе (позднее дата была изменена), в которой уточнялось, что эта процедура состоится «в соответствии с регламентом, принятым в 1614 году»[859]. Смысл этого, казалось бы, случайного замечания сначала не доходил до публики, но вскоре заговорили о том, что в 1614 году три сословия проводили заседания и голосовали по отдельности. Ссылки на регламент 1614 года тогда воспринимались как сигнал тревоги, предупреждавший о том, что привилегированные сословия намерены доминировать в Генеральных штатах. «Лейденская газета» отмечала, что среди парижан, единодушных в своем неприятии правительства Бриенна – Ламуаньона, начали возникать разногласия. По городу распространялся новый мотив для разлада, усиливаемый эпиграммами, карикатурами и очередной серией памфлетов.

К ноябрю публика в полной мере осознала последствия решения парламента от 25 сентября, и в ходе открытых дискуссий сформировались два представления о Генеральных штатах: визильская схема и схема 1614 года. Эти споры подпитывались публицистическими сочинениями, в большинстве из которых выражалось враждебное отношение к парламенту. Поскольку атмосфера накалялась, правительству пришлось занять определенную позицию. Неккер обратился за поддержкой к нотаблям, которые участвовали в собрании 1787 года, и поручил им выработать рекомендации по организации Генеральных штатов.

Как и в 1787 году, публика получала лишь скудные сообщения о том, что происходило за закрытыми дверями на заседаниях нотаблей, которые вновь были разделены на шесть «бюро», каждое во главе с одним из членов королевской семьи. Речи, произнесенные на открытии заседания 6 ноября, были опубликованы и получили широкое распространение, хотя они мало что проясняли, за исключением обращения д’Ормессона, первого председателя парламента Февра, который выступал за схему 1614 года. Утечки, появившиеся в течение последующих недель, свидетельствовали о растущей тенденции в пользу предпочтения, отдаваемого привилегированным сословиям. Принц де Конти направил другим нотаблям письмо с предупреждением о том, что распространение памфлетов дошло до таких крайностей, что под угрозой оказалась сама монархия. Лафайет, который в то время часто консультировался с Джефферсоном, выступал за свободу прессы, а большинство нотаблей поддерживали общий принцип равенства в налогообложении. Но господствующая точка зрения, выраженная в заявлении бюро Месье (старшего из братьев короля), отдавала предпочтение схеме 1614 года. Декларация о созыве Генеральных штатов основывалась на исторических прецедентах, ссылаясь на документы стародавних времен – 1355, 1438, 1560 годов. Бюро Месье предполагало, что если у Франции появится новое государственное устройство, то оно будет средневековым.

Поскольку обсуждения затянулись, а консенсус достигнут не был, общественность потеряла интерес к этому вопросу. Наконец, 12 декабря король распустил Собрание нотаблей в ходе церемонии, которая привлекла мало внимания. Однако пока нотабли расходились, распространился слух о меморандуме, представленном королю принцами, которые руководили заседаниями. Начинался он так: «Сир, государство в опасности… Готовится Революция в принципах правления». Далее в тексте говорилось о пропаганде со стороны памфлетистов, нарушениях порядка, посягательствах на права феодалов и угрозе собственности в целом[860]. Содержание этого «Меморандума принцев» (Mémoire des princes), копии которого распространялись в Париже, вызвало гневную реакцию. Одновременно парламент постановил сжечь памфлет Délibération à prendre pour le Tiers Etat («Соображения в пользу третьего сословия»), где пропагандировалась визильская схема, и поручил государственному исполнителю наказаний уничтожить ее в непубличном порядке, дабы избежать огласки, которая способствовала бы спросу читателей на этот текст.

Кроме того, парламент начал расследование в связи с еще одним памфлетом, названным Pétition des citoyens domiciliés à Paris («Петиция горожан, постоянно проживающих в Париже»[861]) и опубликованным при поддержке Шести торговых гильдий (Six-Corps des marchands) – организации, представлявшей основные коммерческие корпорации города. В этой петиции и дополнявшей ее брошюре Mémoire présenté au Roi par les Six-Corps de la ville de Paris («Меморандум, представленный королю Шестью гильдиями города Парижа») утверждалось, что после 1614 года купцы и промышленники внесли огромный вклад в развитие королевства и поэтому заслуживают места в Генеральных штатах, хотя раньше они никогда не были там представлены, даже среди депутатов от третьего сословия. Эти тексты были анонимными, однако распространился слух, что автором петиции выступил выдающийся врач медицинского факультета Парижа Жозеф-Игнас Гильотен (именно его фамилия дала название гильотине, которую он не изобретал, но настаивал, что это устройство причиняет меньше страданий, чем обычный способ совершения смертной казни). В петиции приводились убедительные доводы в пользу визильской схемы, поскольку она отвергала исторические прецеденты и смело апеллировала к разуму как основе для установления равенства перед законом. С точки зрения парламента, который отстаивал конституционное устройство на исторической основе и незадолго до этого выразил благосклонность к «Меморандуму принцев», такого рода аргументы прозвучали как подстрекательство к мятежу. Особенно угрожающий оборот события приняли в конце декабря, когда начали распространяться печатные копии петиции, под которой каждый мог поставить свою подпись в присутствии нотариуса. Парламент пригласил Гильотена для разбирательства, явно выглядевшего первым шагом, за которым должно было последовать тюремное заключение. Гильотен прибыл во Дворец правосудия в сопровождении шумной толпы простолюдинов и защищался с таким красноречием, что парламент прекратил дело. Затем Шесть торговых гильдий чествовали Гильотена, ставшего народным героем, на грандиозном банкете, а нувеллисты отмечали, что парижане наверняка изберут его депутатом в Генеральные штаты[862].

Дело Гильотена вызвало бурю страстей среди простого народа, которые выходили за рамки спора о составе Генеральных штатов и были направлены против дворянства в целом. В качестве примера того, с чем столкнулся народ, приводилось высказывание одного аристократа по поводу петиции Шести гильдий: «Что возомнили о себе эти торговцы? Их дело – подметать в своих лавках»[863]. Теперь магистраты парламента, по-видимому, защищали интересы аристократии, несмотря на ту роль защитников народа, которую они взяли на себя во время переворота 8 мая 1788 года. В конце того же года они предприняли отчаянную попытку вернуть расположение публики. Пятого декабря парламент принял резолюцию, призванную ослабить последствия его позиции от 25 сентября, хотя и не отказываясь от нее. Стремясь объяснить свои «истинные намерения», парламент