Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

бедствия, если французы не встанут на путь исправления. Даже архиепископ Парижский, по утверждению некоторых его старомодных прихожан, объявляя лотерею для оказания помощи пострадавшим, не признавал, что град был «гневом Всевышнего»[825].

Парижане считали, что большинство бедствий, за исключением таких аномалий, как ливень с градом, вызваны человеком, и, когда они случались, люди знали, на кого возлагать вину – на Версаль. Но не лично на короля, хоть уважение к Людовику XVI и упало до самой низкой точки[826]. Публика, согласно сообщениям рукописных бюллетеней, по-прежнему была убеждена, что монарх не желал ничего, кроме благополучия своего народа, вот только «гранды» скрывали от него страдания людей. Поскольку фигура главы правительства определялась придворными интригами, парижане направляли свой гнев на Версаль, то есть на саму систему власти, а в особенности на двух министров, которые монополизировали власть летом 1788 года, – Бриенна и Ламуаньона.

Парижане, конечно же, не располагали большим объемом сведений о том, кто против кого строит козни среди сильных мира сего. Даже такой жадный до новостей наблюдатель, как Арди, был вынужден выдвигать догадки. Он обращал внимание на слухи о заговорах против Бриенна и Ламуаньона и десятки раз прогнозировал их крах, но пришел к выводу, что ничего нельзя было знать наверняка, а формулировать зловещие предположения можно было на каком угодно основании. Это мнение разделяли нувеллисты. «Мы живем в смятении и тревоге», – писал один из них[827]. Тем временем, пока происходящее в Версале было окутано туманом, бедствия накапливались у всех на виду. Правительству не удалось внедрить новую судебную систему: старые суды перестали функционировать, адвокаты продолжали бастовать, а преступления оставались безнаказанными. Беспорядки в Париже и восстания в провинциях заставляли некоторых задуматься о возможности всеобщего восстания. Кое-кто из солдат, направленных для подавления беспорядков, заявлял, что не будет стрелять в сограждан, – по их утверждению, долг военных заключался в том, чтобы защищать страну от внешних врагов[828].

Именно в тот момент, когда войска были отправлены в Гренобль, Ренн, Руан, Тулузу, Бордо и Дижон, пришло известие, что они срочно требуются за границей. Война грозила разразиться в Северной Европе, где враги Франции – Великобритания и Пруссия – подключили ее бывшего союзника, Нидерландскую Республику, к коалиции, направленной против России и Австрии. Нувеллисты допускали наличие планов направить армию численностью в 60 тысяч человек на защиту интересов Франции в Нидерландах и поддержку Австрии, но сразу стало очевидно, что казна не выдержит такого напряжения. В августе Франция беспомощно наблюдала за формированием упомянутого тройственного союза, который готовился к войне. Хотя открытого конфликта в конечном счете удалось избежать, Франция осталась вне игры, а неспособность вмешаться в кризис довершила ее унижение как великой державы[829].

Однако к тому времени парижане, которые уделяли внимание иностранным делам, больше беспокоились о внутренней экономической ситуации, чем о престиже страны. Дефицит государственных финансов, выступавший причиной всех политических конфликтов, возникших после Собрания нотаблей в феврале 1787 года, продолжал расти. Налоговые поступления сократились. Получить займы не удалось. Облигации королевской казны было невозможно продать на бирже, а план правительства по восстановлению финансовой стабильности с помощью нового земельного налога (subvention territoriale) провалился из‑за противодействия провинций. Мопу и Терре смогли пережить кризис в конце правления Людовика XV, поскольку рассчитывали на минимальные поступления от налогов, однако Бриенн и Ламуаньон не могли надеяться на сопоставимые источники дохода – они привели государство на грань банкротства.

18 августа уличные торговцы распространяли новый эдикт, который двумя днями ранее издал Королевский совет[830]. Вместо того чтобы анонсировать его открыто, они сообщали об указе вполголоса и передвигались по улицам с осторожностью, опасаясь, что на них нападут, поскольку они разносят плохие новости. А эта новость и вовсе была ужасной, по меньшей мере для тех парижан, которые вкладывали свои сбережения в аннуитеты – rentes viagères (пожизненные ренты) и rates perpétuelles (бессрочные ставки), – обеспечивавшие им фиксированный доход в наличных деньгах. Теперь же правительство постановило, что две пятых дохода большинства рантье (тех, кто инвестировал более 1200 ливров) будут выплачиваться расписками королевского казначейства. Поскольку эти билеты можно было обменять на наличные только с невыгодным дисконтом в уже упоминавшейся Ссудно-учетной кассе – центральном банке, располагавшемся на улице Вивьен, – очень многие граждане внезапно лишились существенного дохода[831]. Государство объявило о частичном банкротстве.

В длинном предисловии к эдикту правительство объясняло, что у него не было другого способа покрыть разрыв между доходами и расходами казны. Попытка разместить поэтапный заем на сумму 90 миллионов ливров провалилась из‑за отсутствия подписчиков. Правительство признало, что доверие общественности пошатнулось, однако предлагаемая мера, утверждалось в указе, была лишь временной. Она была призвана обеспечить облегчение для финансовой системы до созыва Генеральных штатов, которые примут должные меры, чтобы окончательно поставить государственные финансы на прочную основу.

Никто из уличных торговцев не пострадал, однако эдикт вызвал возмущение и панику. В течение трех дней и трех ночей толпы людей собирались у Ссудно-учетной кассы, отчаянно пытаясь обменять расписки на любые возможные деньги. Для наведения порядка на улицу Вивьен были вызваны дополнительные войска, и даже королевская гвардия в Версале была усилена из‑за угрозы со стороны недовольных. Тревожные разговоры о частичном государственном банкротстве распространились по всему Парижу, выйдя далеко за пределы круга рантье и вызвав «всеобщий ужас»[832]. Слухи о падении правительства нарастали с каждым днем и казались более правдоподобными, чем когда-либо. Наконец 25 августа Бриенн был отправлен в отставку (правда, Ламуаньон сохранил свой пост), а генеральным контролером финансов был назначен Неккер, считавшийся единственным человеком, способным восстановить доверие к кредитоспособности государства.

Как только 26 августа пришло известие об отставке Бриенна, на площади Дофина началось ликование, и толпа сожгла чучело рухнувшего министра. На следующий день люди прошествовали по площади с гигантским чучелом Бриенна, облаченным в архиепископское одеяние. Когда толпа добралась до площади Верт-Галан, чучело заставили преклонить колени перед памятником Генриху IV – королю, которого боготворили как защитника народа. После возвращения на площадь Дофина «Бриенна» приговорили к смерти шутовским эдиктом, заставили его просить прощения у Бога, короля и нации, водрузили на длинный шест и бросили в огромный костер. Кроме того, один из демонстрантов зачитал «указ», обрекающий на аналогичную участь Ламуаньона. Праздничную атмосферу создавали фейерверки, ракеты и свечи, выставленные во всех окнах домов на площади Дофина[833].

28 августа стражники попытались восстановить контроль над площадью. Бунтовщики сопротивлялись до поздней ночи, бросая камни и дубинки в ответ на сабли и штыки. По утверждению Арди, около полусотни человек были ранены, а трое солдат убиты. Ярость, направленная на стражников, усиливалась, и 29 августа Париж готовился к крупномасштабным уличным боям. К вечеру к толпе на площади присоединились рабочие из предместий Сент-Антуан и Сен-Марсель. Они снесли недавно построенные караульные помещения, бросив их обломки на свежий костер, где было сожжено чучело Ламуаньона после того, как его заставили просить прощения за свои преступления. Бунтовщики захватили в плен нескольких солдат, раздели догола и сожгли их мундиры на костре. Столкновения охватили несколько районов: вокруг рынка Ле-Аль, аббатства Сен-Жермен-де-Пре и площади Мобер. На Гревской площади стражник открыл огонь по толпе, убив троих человек. Неподалеку, на улице Мортеллери, участники беспорядков забили до смерти двух солдат. По оценкам «Тайной литературной корреспонденции», 80 человек были ранены и 20 убиты. Арди лишь констатировал ужас перед «открытой войной» и облегчение, когда 30 августа подкрепление в составе 1200 солдат восстановило порядок.

Однако угроза нового взрыва не исчезла. Цены