Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

и героями в глазах парижан. Их сторонников – Лафайета и других высокопоставленных лиц – правительство в наказание лишило почетных должностей при дворе. Применяя самые ненавистные методы репрессий – ночные полицейские рейды, ордера на внесудебные аресты и заключение в Бастилию, – министры укрепили мнение публики, что сопротивление провинций имеет решающее значение для освобождения нации в целом[784].

Это мнение подтвердила заключительная фаза событий в Дофине, о которых приходили сообщения в Париж. Там также состоялись собрания благородных лиц, которые поклялись защищать свободу провинции и получили поддержку вооруженных групп буржуа и крестьян. Новое кровопролитие (в некоторых преувеличенных известиях упоминалось о 2000 погибших) произошло в конце июня, когда толпа взбунтовалась в Гренобле, попытавшись помешать властям казнить арестованных во время восстания 7 июня[785]. Король объявил о помиловании, и маршал Дево, который принял командование над 30 тысячами солдат, дислоцированных в городе, восстановил порядок и выступил за мирные решения. Он запретил штатам провинции проводить заседания, однако никак не противодействовал, когда 21 июля штаты по собственной инициативе собрались в Визиле, в 12 милях от Гренобля. Вскоре это собрание будут приводить в пример как свидетельство того, какое направление могут принять события, если вся нация соберется в Генеральных штатах. У третьего сословия было столько же депутатов, сколько у первых двух вместе взятых, причем депутаты собрались как единый орган, голосуя персонально (один человек – один голос), а не по сословиям. Более того, принятая ими резолюция продемонстрировала приверженность Дофине общенациональной повестке. В ней самым решительным образом осуждался деспотизм правительства, утверждалось, что только нация, объединенная в Генеральных штатах, может соглашаться на новые налоги, а в обоснование этого утверждения приводились формулировки, которые звучали как прямые цитаты из трактата Руссо «Об общественном договоре»: «Закон должен быть выражением общей воли»[786].

Манифест, принятый в Визиле, был лишь одним из множества протестов, переполнявших провинции. Они поступали в виде писем, иногда – устных сообщений, а нередко и в виде заявлений парламентов. Парижские нувеллисты просматривали эти известия, отбирали одни пункты, исключали другие и пересказывали в своих рукописных бюллетенях. Иллюстрацией того, как происходил этот отбор, может служить дневник Арди, несмотря на весь его специфический подход. Скрупулезно, кропотливо, день за днем Арди заносил в дневник парламентские ремонстрации и воззвания, многие из которых занимали несколько страниц. Он включал их в свои записи, как только эти тексты приходили по почте или когда их передавали другие люди, не менее внимательные к происходившему и тоже делавшие копии документов. Третьего июня Арди отмечал, что «каждый» переписал для себя «знаменитый декрет» парламента Безансона от 26 мая. Разумеется, слово «каждый» в данном случае подразумевало искушенную элиту, которая внимательно следила за новостями. Однако печатные версии этих документов были доступны более широкой публике – как правило, в виде коротких брошюр стоимостью около 6 су. Еще более широко те же материалы распространялись в изданиях наподобие «Лейденской газеты», которые публиковали выдержки, а иногда и полные тексты ремонстраций.

Ни одно подобное сообщение не обходилось без интерпретации. Например, в «Тайной переписке», авторы которой были настроены враждебно по отношению к правительству, нашлось место лишь для краткого изложения вызывающего воззвания парламента Руана от 25 июня, однако смысл «ужасного эдикта» правительства был изложен четко: парламент осуждал министров как «предателей отечества». «Лейденская газета», которая склонялась на сторону правительства, опубликовала более пространный текст о руанском воззвании, отметив без упоминания имен министров, что парламент заблаговременно обвинил в государственной измене любого магистрата, занявшего место в новых судах. Арди, который терпеть не мог правительство, скопировал целиком весь этот документ, где министры и будущие члены новых судов объявлялись виновными в государственной измене и недвусмысленно осуждался Ламуаньон, отказавшийся от патриотической позиции, которую он занял против переворота Мопу в 1771 году[787].

Выбирая, какие документы процитировать и на чем именно сделать акцент, нувеллисты создавали впечатление, что восстание приобрело общенациональный характер. Сообщая о тех или иных событиях, они задерживались на драматических деталях: солдатах, размахивающих штыками, звоне набата, топоре, занесенном над головой главнокомандующего в Гренобле. Нувеллисты не предполагали, что восстание имело социальное измерение. В их изложении событий крестьяне и простолюдины протестовали бок о бок с дворянами, а все граждане признавали, что общий враг находится в Версале. При этом у прессы было не слишком четкое представление о событиях. «Лейденская газета» сетовала, что репрессивные меры были приняты слишком быстро, а противоречивые слухи создавали ситуацию, когда никто не знал, чего ожидать[788]. По утверждению автора «Тайной переписки», путаницу усугублял поток брошюр, хотя ему не составляло труда обнаруживать пропаганду, распространяемую правительством, и осуждать ее[789]. Такую же мысль высказывал автор одного новостного листка, полагавший, что пропагандистское наступление правительства приведет к обратным результатам[790]. Арди придерживался того же мнения и с отвращением отзывался о брошюрах, защищавших курс правительства. В качестве примера он приводил памфлет Avis au peuple sur ses vrais intérêts («Уведомление для народа о его истинных интересах»), распространяемый правительством[791]. В нем утверждалось, что истинные интересы простых людей связаны с программой министров, в то время как парламенты защищают привилегированные слои населения.

Судя по сообщениям современников, такая аргументация не оправдала ожиданий. Некоторые «патриоты» и правда утверждали, что правительственный переворот против парламента на деле укрепит привилегии дворянства и духовенства[792]. Никто не оспаривал тот факт, что парламентские магистраты принадлежали к привилегированной знати. Однако, вместо того чтобы защищать привилегии, они преподносили себя патриотами, защищающими нацию от произвола министров. В предшествующих конфликтах с короной, как мы уже видели, парламенты претендовали на то, чтобы представлять нацию в силу власти, которую они якобы унаследовали от древних народных собраний франков. Но в своих ремонстрациях и воззваниях 1788 года парламентарии отказались от этого исторического аргумента. Они настаивали, что только Генеральные штаты могут говорить от имени нации и утверждать законы, предлагаемые короной, а парламент должен выполнять лишь защитную роль, отражая удары деспотизма по нации[793].

Ощущая свою уязвимость перед этой атакой, правительство запретило публикацию любых парламентских протестов эдиктом от 20 мая. Эта мера обосновывалась при помощи перечисления доводов парламентов с попыткой опровергнуть их один за другим. Было приведено 11 таких контраргументов, причем каждый из них риторически сопровождался формулировкой comme si (будто бы). Например, в эдикте говорилось, что парламентарии объявили министров предателями отечества, будто бы они могли говорить от имени отечества, и отмечалось, что они обвинили министров в превращении монархии в деспотию, будто бы монарх способен на такое злоупотребление. Вывешенный на стенах и продаваемый на улицах, эдикт на самом деле доносил до масс те самые доводы, против которых он был направлен. Парижане высмеивали эти «одиннадцать будто бы», а среди элегантных дам ненадолго появилась мода на «шляпки comme si»[794].

Несмотря на то что к концу лета ни одна из сторон не смогла объявить о победе, все говорило о том, что правительство потерпело неудачу в попытке контролировать общее понимание происходящего. Общественное мнение, включая даже моду на шляпки, формировалось совокупностью множества факторов. Тексты ремонстраций и других протестов, безусловно, обладали убедительной силой, а то, как они отбирались, анализировались и перефразировались журналистами, усиливало их эффект. Наконец, влияние оказывали сами события – не в виде отдельных неопровержимых фактов, а как фрагменты некоего единого сюжета, которые, казалось, указывали на грядущее падение власти в Версале и переход к новому порядку – порядку, который возникнет в результате дискуссий в Генеральных штатах, когда и если они будут созваны.