Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Глава 36. Штыки на улицах

«Штыки вместо хлеба» – эта ремарка, сделанная автором одного рукописного бюллетеня, суммировала настроение Парижа летом 1788 года. Эти штыки можно было видеть в центре города каждый день[795]. После «осады» Дворца правосудия правительство для подавления протестов и беспорядков положилось на полки французской и швейцарской гвардии, а не только на силы полиции (guet à pied и guet à cheval – пешей и конной). Солдаты патрулировали улицы с сомкнутыми штыками, то есть готовые к атаке. Штык длиной в 23 дюйма [58 сантиметров], с острым лезвием и треугольным поперечным сечением, расширял зону досягаемости ружья настолько, что позволял легко проткнуть противника или при помощи поворота запястья нанести ему незаживающую рану. В бою ничто не вызывает большей паники, чем штыковая атака, а у парижан ничто не вызывало большего страха и отвращения, чем вид штыков в знакомых местах – перед Дворцом правосудия, в Шатле, на набережной, на рынках.

Штыки выступали частью символического ландшафта, и сообщениями о них пестрели рукописные новостные листки (nouvelles à la main), дневники и письма. Николя Рюо писал своему брату, что аргументом правительства был именно «штык на конце мушкета»[796]. Жак Малле дю Пан в своем дневнике возмущался, что «штыки за один день опрокинули институты, которые существовали веками»[797]. По словам Арди, власти контролировали Париж, «опираясь на штыки»[798]. Однако штыки были не просто синонимом деспотизма, поскольку солдаты действительно ими размахивали, чтобы поддерживать порядок на улицах, а улицы постоянно угрожали взорваться насилием.

Большинство инцидентов были незначительными – по меньшей мере в сравнении с самыми ожесточенными восстаниями в провинциях, – но атмосфера оставалась напряженной. Адвокаты объявили забастовку, поэтому правосудие перестали отправлять не только парламент и другие высшие суды (Счетная палата, Высший податной суд и Финансовый суд, Cour des monnaies), но и суд в Шатле[799], и различные суды низшей инстанции. Сотни лишившихся работы судебных писарей, приставов и мелких чиновников толпились на площади Дофина и в других общественных местах в центре города, насмехаясь над солдатами, которые продолжали окружать Дворец правосудия и патрулировать близлежащие улицы. Главным объектом враждебности публики стал капитан д’Агу, который командовал «осадой» парламента, а теперь руководил патрулями. Парижане переделали его фамилию (d’Agoult) в gadoue – слово, обозначавшее экскременты, используемые в качестве навоза. Восьмого мая несколько молодых людей заметили, как д’Агу прогуливается без сопровождения по Новому мосту, и закричали: «Держи кота!» Этот возглас послужил сигналом для толпы, которая погналась за д’Агу с палками, намереваясь забить до смерти и бросить в Сену. Он смог спастись, прошмыгнув в ювелирную лавку, а толпу разогнала конная полиция под командованием шевалье Дюбуа – еще одного офицера, вызывавшего оскорбления со стороны простолюдинов. Во время демонстрации, состоявшейся несколько дней спустя, судейские писари сожгли один из эдиктов, направленных против парламента. Автор рукописного бюллетеня, сообщавший об этом инциденте, был обеспокоен его антиправительственным характером, но в то же время отмечал: «Именно штыками они принимают законы, призванные, по их же утверждению, осчастливить нацию!»[800] Еще один нувеллист, который поддерживал правительство, отреагировал таким же образом, сообщая о возмущении на улицах: «Шатле по-прежнему окружен швейцарской и французской гвардией; солдаты размещены даже в залах суда. Там вершат правосудие с помощью мушкета»[801].

Возмущение выражалось в словесных перепалках, карикатурах, граффити и плакатах – отчасти все это было окрашено черным юмором. Популярная шутка гласила, что Бриенн устроил женитьбу «г-на Дефицита» (Monsieur Deficit) и «г-жи Пленарной Коллегии Судей» (Madame Cour Plénière), дочери «г-на Деспотизма» (Monseigneur Despotism), но свадьбу пришлось отменить, поскольку этот брак был кровосмесительным, да к тому же «г-н Дефицит был чудовищен, а г-жа Коллегия уродлива»[802]. Журналисты и памфлетисты ухватились за явное противоречие переворота 8 мая, поскольку в 1771 году Ламуаньон возглавлял оппозицию перевороту Мопу, будучи магистратом в Парижском парламенте. Теперь же он принимал меры, предложенные тем же Мопу, чтобы уничтожить парламент. Копии письма, предположительно написанного Ламуаньоном в 1771 году, широко распространялись и цитировались как неопровержимые доказательства того, что тогда он был патриотом, а сегодня стал тираном. Репрессии 1788 года, казалось, были повторением тирании 1771 года, только еще хуже, потому что теперь они были связаны с применением крупномасштабной военной силы[803].

К 19 мая контингент войск, окруживших Дворец правосудия, был удвоен, а на близлежащих улицах возведены укрытия для солдат – это наводило на мысль, что военная оккупация центра города может продлиться еще долго. Несмотря на вооруженную охрану, кому-то удалось наклеить на дверь дворца плакат: «Дворец продается, магистраты сдаются в аренду, министров – на виселицу, корона отдается даром»[804]. Копии этого плаката переходили из рук в руки, а крамольные слухи передавались из уст в уста. 26 мая д’Агу, все еще исполнявший обязанности командира французской гвардии, подвергся насмешкам толпы, которая угрожала насилием, снова выкрикивая: «Держи кота!» После прибытия подкрепления д’Агу удалось восстановить порядок, но он продолжал вызывать такой гнев публики, что власти перевели его в другое подразделение. Тем не менее, 30 мая вспыхнул бунт. В решающий момент гвардейцы получили приказ поднять ружья и приготовиться стрелять. После этого толпа рассеялась, осталась только одна женщина, которая задрала юбки и показала солдатам свой зад[805].

Протесты распространились на Шатле на правом берегу Сены, где собирались группы людей, чтобы поддержать забастовку юристов. Третьего июня, когда один адвокат появился в официальном облачении, как будто намеревался вести дело, толпа сорвала с него парик и мантию и аплодировала оратору, который выступал за прекращение всех судебных разбирательств с такой яростью, что Арди предсказал неизбежную реакцию: еще больше «штыков»[806]. И действительно, три дня спустя, когда несколько сотен протестующих насмехались над отрядом полиции, барабанщик забил тревогу, и подкрепление, «примкнув штыки к мушкетам», разогнало демонстрацию, которая легко могла выйти из-под контроля, поскольку кое-кто поговаривал о поджоге Дворца правосудия. Последовали и другие инциденты: беспорядки возле рынка Ле-Аль, подавленные тремя бригадами конной полиции; бурная демонстрация против ареста одного чиновника, выступившего против министров; а в еще одном случае дело почти дошло до бунта толпы, собравшейся вокруг уличного оратора, который проявил открытое неповиновение находившимся поблизости солдатам, зачитывая вслух антиправительственные памфлеты. Арди, сообщая о беспорядках, опасался, что «народный взрыв» может разразиться в любой момент[807].

Беспокойство Арди, возможно, было преувеличенным, поскольку волнения не выходили далеко за пределы центра города. Тем не менее чувство возмущения начало распространяться по всему Парижу. Помимо общего недовольства злоупотреблениями властью, которое описывалось формулировками mauvais propos (ругань) и bruits publics (гул толпы), возмущение имело театральный характер и часто сопровождалось насилием. Как уже говорилось выше, зрители в театре оценивали постановки, шумно выражая свои эмоции, особенно в партере «Комеди Франсез» и Театра итальянской комедии, где представления прерывались свистом и драками. С 1751 года в обоих театрах размещалось по роте солдат. Они часто вмешивались, чтобы пресечь насилие; особенно заметным был инцидент, случившийся 26 декабря, когда полсотни солдат ликвидировали бунт в Театре итальянской комедии. Партеру принадлежала сила: аплодисменты или улюлюканье определяли успех или неудачу спектакля. Уличные ораторы будировали собравшуюся послушать их толпу точно так же, как актеры обращались к партеру. Выступления в судах нередко напоминали разглагольствования на сцене, а театры выступали декорациями – как в прямом, так и в переносном смысле – для антиправительственных протестов.

Вот один из примеров того, как в уличных плакатах использовалась театральная стилистика: «Завтра состоится представление „Г-н Дефицит, великий пенсионарий Франции“,