Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

имевший ни малейшего представления о юридических тонкостях, постучал в закрытую дверь Большой палаты. Перед дверью он выставил в два ряда гренадеров с топорами, чтобы в случае необходимости можно было прорубить проход. Когда д’Агу был допущен внутрь палаты, он потребовал, чтобы ему выдали двух магистратов. Председательствующий отказался на том основании, что парламент проводит заседание и будет придерживаться установленной процедуры. Д’Агу удалился, чтобы получить дальнейшие приказы от своего командира – маршала де Бирона. Когда он вернулся через полтора часа, пожилой герцог де Люин, один из самых уважаемых пэров, заседавших в парламенте, упрекнул капитана, что тот вошел в святилище правосудия одетым неподобающим образом (на д’Агу не было нашейного знака отличия (hausse-col), который полагалось иметь офицеру). В некотором замешательстве д’Агу достал его из кармана и объявил, что только что получил распоряжения, предписывающие ему арестовать советников Дюваля д’Эпремениля и Гослара де Монсабера. В этот момент, согласно сообщениям ряда источников, все магистраты в один голос ответили: «Мы все Дюваль и Гослар. Вы должны арестовать нас всех».

Источники, описывавшие эти события не столь драматично, подтверждали неповиновение парламента и нараставшее замешательство д’Агу. Он снова вышел и потребовал новых распоряжений, но на сей раз Бирон не осмелился выйти из тупиковой ситуации самостоятельно. Он отправил гонцов в Версаль за инструкциями, а тем временем весь парламент, включая пэров Франции и около двух тысяч человек зрителей, оставался запертым во Дворце правосудия до конца ночи. Магистраты находились под такой усиленной охраной, что даже в туалет выходили в сопровождении вооруженного эскорта. В три часа ночи посланцы Бирона вернулась из Версаля с известием, что король отказался их принять. В семь утра гвардейцы наконец разрешили публике, оказавшейся в изоляции вместе с парламентом, вернуться по домам. В одиннадцать д’Агу появился вновь с очередным пакетом распоряжений и в сопровождении мелкого парламентского чиновника по имени Аркье. Последнему под угрозой ареста было приказано опознать двух магистратов, однако Аркье сообщил, что не может узнать их в толпе людей в черных одеждах.

Наконец на помощь Аркье пришел д’Эпремениль, назвавший свое имя. Он не сделал этого раньше, заявил он д’Агу, потому что не хотел признавать законность ордера на внесудебный арест. В ответ на вопрос д’Эпремениля, готов ли д’Агу применить грубую силу, тот ответил утвердительно. Поэтому д’Эпремениль заявил, что пожертвует собой, «дабы не подвергать еще большему осквернению святыню законов». Перед тем как его увели, он произнес речь, которая вызвала слезы у его коллег, утверждая, что готов умереть за дело свободы[764]. Гослар также героически принял свою участь. Затем д’Агу сообщил магистратам, что они могут вернуться по домам. Но сначала, после тридцати часов непрерывного заседания, они приняли еще одну резолюцию, осуждавшую попрание закона и свободы. Как выразился один из комментаторов, это был «последний вздох свободы на смертном одре»[765]. К тому времени правительство отозвало разрешение на публикацию парламентских протестов, но их рукописные копии вместе с подробными описаниями «осады» массово распространялись. Затем они были напечатаны вопреки распоряжениям правительства, а также появились во влиятельных изданиях, таких как «Лейденская газета». Все эти тексты были посвящены одной и той же теме с использованием стандартного набора символики: дворец объявлялся «храмом правосудия», в который ворвались «штыки»[766]. Рюо в своем сообщении об «осаде» использовал терминологию, привычную для описаний восточного деспотизма: д’Агу был назван «евнухом», командовавшим «янычарами» по приказу «султана»[767].

Восьмого мая состоялся ожидавшийся и внушавший ужас государственный переворот, который окончательно разрушил существующую судебную систему. Парламент был созван в Версале на заседание под председательством короля и был вынужден молча выслушать свой смертный приговор. После того как Людовик выступил с порицанием парламента, Ламуаньон поведал о новой судебной системе, которая будет учреждена королевским указом. Ходили слухи, что на смену парламенту придет Cour plénière (Пленарный суд), состоящий из членов Большой палаты и других видных фигур: принцев, пэров, епископов, маршалов, – которые вряд ли будут возражать против регистрации правительственных указов. Нижние палаты парламента, где против министров выступали такие горячие головы, как д’Эпремениль и Монсабер, были упразднены, за исключением одной – Следственной палаты. Четыре новых суда, получивших название grands bailliages (больших бальяжей – судебных округов), должны были взять на себя отправление правосудия на обширной территории в центральной части Франции, где Парижский парламент обладал высшей юрисдикцией. Аналогичные указы преобразовывали судебную систему в остальной части королевства. Функции провинциальных парламентов были сведены к отправлению правосудия, они лишались полномочий регистрировать общие указы короны, а следовательно, больше не могли им противостоять. Несмотря на то что в новую систему, как и во время переворота Мопу, были включены многие прогрессивные правовые реформы, она была лишена политических функций, благодаря которым парламенты выступали столь серьезным препятствием для контроля со стороны центрального правительства.

В последующие дни магистраты Большой палаты отказались участвовать в Пленарном суде; нижестоящий суд Шатле, который предполагалось преобразовать в большой бальяж, объявил об аналогичном отказе; адвокаты объявили забастовку; Дворец правосудия оставался окруженным войсками, а отправление самого правосудия было приостановлено. По словам Арди, все «истинные патриоты» впали в отчаяние, опасаясь, что нация разваливается на части (следует отметить, что Арди последовательно отождествлял патриотизм с парламентом). Между тем другие наблюдатели, которые не испытывали особой симпатии к парламенту и даже выражали поддержку Бриенну и Ламуаньону, были в ужасе от жестокости репрессий[768]. Атмосфера резко изменилась. Казалось, король правит с помощью штыков.

Глава 34. Духовенство отказывается платить

Монархия отчаянно нуждалась в деньгах, и об этом знали все, хотя мнения о размерах и причинах дефицита расходились. И пока парламент блокировал введение дополнительных налогов, взоры публики обратились к церкви. Она была невероятно богата – это тоже было очевидно для всех. Однако духовенство являлось отдельным сословием, которое не платило налогов, вело собственные дела и не раскрывало сведений о своем совокупном богатстве. Публика имела общее представление о неравенстве между низшим духовенством – священниками с мизерными доходами (в 1786 году portion congrue (скудный достаток) кюре составлял 700 ливров в год, викариев – 350 ливров) – и высшим духовенством, представители которого жили как принцы, меняя один богатый бенефиций на другой. Попытка запустить руку в карман тех, кто находился на самом верху, вполне могла получить поддержку общественности[769].

Ломени де Бриенн, будучи одновременно первым министром и архиепископом Санса, лучше, чем кто-либо другой, понимал потенциал увеличения доходов за счет церкви. В мае 1788 года он созвал специальную Генеральную ассамблею духовенства, чтобы та пришла на помощь государству. Такие ассамблеи обычно собирались раз в пять лет. Их делегатами, избираемыми на епархиальных собраниях, были самые влиятельные прелаты. После обсуждения церковных дел и переговоров за закрытыми дверями с представителями правительства они обычно голосовали за размер добровольного взноса в казну (dons gratuits), который порой был значительным, – как, например, в 1780 году, когда Генеральная ассамблея выделила 30 миллионов ливров на помощь в войне в Америке. Взамен правительство соглашалось принимать определенные требования духовенства: зачастую это были меры по пресечению ереси, такие как конфискация книг «философов». Теперь же парижане гадали, что потребует Генеральная ассамблея от Бриенна и что он получит взамен.

Восьмого мая 64 делегата в великолепных красно-черных одеждах, с посохами, митрами и другими атрибутами проследовали в монастырь Великих августинцев (Couvent des Grands Augustins, или аббатство Сен-Виктор)