Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Парламент постановил, что эта книга должна быть разорвана и публично сожжена. Цензора отправили в ссылку, а Марешаль был заключен в тюрьму на основании ордера на внесудебный арест. Этот литературный скандал – последний при Старом порядке – вызвал понятное возмущение Арди, который ужасался по поводу распространения безбожия и сожалел, что приговор к публичному сожжению книги Марешаля заставлял парижан расхватывать это сочинение по любой цене. Согласно сообщению еще одного нувеллиста, после того как это сочинение отправилось на костер у подножия парадной лестницы Дворца правосудия, цена «Альманаха порядочных людей» взлетела с 2 су до 15 ливров (300 су)[743].

Принципы Просвещения привлекли внимание публики и в тот момент, когда парламент зарегистрировал королевский эдикт о предоставлении гражданского статуса протестантам. Король, которого консультировали прогрессивные администраторы наподобие Ламуаньона де Мальзерба, преодолел свои религиозные сомнения, хотя многие влиятельные лица были с этим несогласны. Одним из них был д’Эпремениль, самый яростный противник королевского абсолютизма в парламенте, который придерживался воинствующей версии католицизма с примесью янсенизма. Но яростные выступления перед парламентом не помогли ему заручиться поддержкой большинства, чтобы воспрепятствовать королевскому эдикту о протестантах. Согласившись с отдельными изменениями, король повторно внес эдикт, и 29 января парламент его зарегистрировал. Арди, разделявший религиозные убеждения д’Эпремениля, выразил сожаление по поводу такого исхода. Несмотря на сохранявшиеся ограничения для протестантов – им не разрешалось проводить публичные богослужения или занимать административные должности, – Арди видел в этом эдикте кульминацию Просвещения: «слишком стремительный прорыв, совершенный французской философией всего за тридцать лет»[744]. Религиозная терпимость – центральный элемент кампании за секуляризацию, устроенной Вольтером, – стала, по крайней мере отчасти, неписаным законом.

Между тем политическая напряженность, вызванная финансовыми затруднениями, продолжала нарастать, а состояние государственной казны провоцировало новые политические дебаты. Предметом спора вновь стал дефицит бюджета, заставивший Неккера выступить против Калонна и возобновить дискуссии, которые шли в Собрании нотаблей. Как мы уже видели, текст Калонна «Прошение королю», написанный им после отъезда в Лондон, вызвал сенсацию, когда в начале февраля 1788 года он появился в Париже. Как утверждали некоторые нувеллисты, «г-н Неккер был втоптан в грязь», которая частично к нему прилипла[745]. Правда, другие источники сочли сочинение Калонна неубедительным[746]. Но, по сути, оно могло послужить оружием для Бриенна, поскольку к тому времени его нахождение у власти, как уже отмечалось, оказалось под угрозой, а самым сильным кандидатом ему на смену был именно Неккер. В то же время в «Прошении» содержалось более сотни страниц секретных сведений о королевских счетах. Разобраться в этих доводах мог мало кто из парижан[747]. С тех пор как в 1781 году Неккер раскрыл внутреннюю структуру королевских финансов, было опубликовано множество «отчетов» (comptes rendus). Бриенн весной 1788 года выпустил собственный текст Compte rendu au roi («Отчет перед королем»), который сопровождался более запутанными публикациями с названиями типа Collection des comptes rendus («Сборник отчетов») и Compte rendu des comptes rendus («Отчет об отчетах»)[748].

Судить о том, как воспринимала эту полемику читающая публика, невозможно. Однако все соглашались с тем, что дискуссия имела важные последствия. Если прав был Неккер, то в 1781 году после него правительству остался профицит в размере 10 миллионов ливров. Если же прав был Калонн, то к концу пребывания Неккера в должности правительство было обременено дефицитом в 70 миллионов ливров. Разумеется, версия Калонна выставляла его в выгодном свете, поскольку указывала на то, что дефицит возник до его прихода в правительство и не мог быть связан с его финансовой политикой. Однако, как заметил один из читателей, Калонн признавал, что за три мирных года на посту генерального контролера он увеличил дефицит на 36 миллионов ливров сверх уже имевшегося, в то время как Неккер нарастил дефицит всего на 9 миллионов ливров[749] за четыре года в состоянии войны. Эти цифры можно было оспорить – чем и занимались авторы памфлетов и участники дебатов за столиками кафе, – но при любой методике подсчета расходов итоговый результат выглядел чудовищным. Корона пошатнулась под тяжестью огромного финансового бремени, и вину за это следовало на кого-то возложить. Что же пошло не так?

Этот вопрос незримо присутствовал во всех политических баталиях уже более года, и ответ на него начал вырисовываться, сводясь к ключевому определению – хищения. Спасения от банкротств, выплата карточных долгов, содержание любовниц, валютные манипуляции, приобретение то замков, то поместий, бенефиции, приписки «мертвых душ» к воинским частям, приданое, пенсионы, синекуры, различные компенсации и всевозможные щедрые пожертвования (а кое-кто даже утверждал, что и пресловутое бриллиантовое ожерелье) – все эти проявления расточительности давали пищу светским сплетням и излюбленную тему бульварным памфлетистам еще с 1740‑х годов. Но теперь, похоже, все это вылилось в нечто большее, чем скандал. Именно расточительность выступала объяснением дефицита казны, который проистекал из произвола власти на самом верху[750].

Согласно типичному для того времени утверждению, приведенному в «Сборнике отчетов», государственный долг составлял 255 миллионов ливров, причем по большей части его можно было отнести на счет расточительства министров. Как отмечал один из наблюдателей, все это не только соответствовало действительности, но и имело очевидное значение для текущего политического кризиса. Взять под контроль государственные финансы должна была сама нация, представленная в Генеральных штатах, «дабы доходы государства больше не передавались расхитителям, которые… заняты исключительно тем, чтобы удержаться у власти, передавая богатства народа алчным и ненасытным придворным». В итоге все это вело к деспотизму исполнительной власти, и для понимания того, как это произошло, достаточно было почитать Монтескье[751].

Однако если Монтескье рассуждал о деспотизме абстрактно, как об одном из общих типов государственного управления, Линге и Мирабо опубликовали свидетельства того, как деспотизм причиняет страдания отдельным людям, подчеркивая, что главным его орудием являются внесудебные ордера на арест (lettres de cachet). Правительство использовало их для высылки членов парламента, а незадолго до описываемых событий на основании таких ордеров герцог Орлеанский был отправлен в ссылку, парламентские же магистраты Фрето и Сабатье – в тюрьму. Ничто так хорошо не вписывалось в парламентскую риторику, как всеобщее неприятие этого типа злоупотребления ничем не ограниченной властью, даже несмотря на то, что большинство ордеров направлялось по просьбе семей, испытывавших необходимость в защите своей чести, в связи с чем блудным сыновьям полагалось исчезнуть из сферы публичного внимания.

Четвертого января 1788 года парламент выпустил декрет, благодаря которому защита магистратами герцога Орлеанского, Фрето и Сабатье вышла на уровень общего обвинения в адрес монархии. Печатная версия текста была распространена повсеместно, а один его особенно выдающийся фрагмент, согласно сообщениям новостных листков, заставлял усомниться в самой легитимности режима: «Монархия явно перерождается в деспотию, поскольку министры используют королевскую власть для того, чтобы расправляться с людьми с помощью ордеров на внесудебные аресты»[752]. В разговорах о позиции парламента парижане отождествляли ее с «делом всего общества» и потому опасались худшего. Говорили, что правительство планирует уничтожить независимость судебной власти точно так же, как это сделал в 1771 году Мопу, – якобы уже подготовлена новая пачка внесудебных ордеров, а солдаты готовы приступить к делу[753].

Впрочем, вместо того чтобы пустить в ход войска, Людовик XVI 17 января вызвал депутацию парламента в Версаль и выступил перед ней с назиданием об истинной природе lettres de cachet, которые, настаивал король, относятся к сфере исключительных прав монарха и используются для сохранения чести знатных семей. Однако парламент отказался рассматривать эти ордера иначе как орудие деспотизма, поэтому решил дополнить