Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

свой декрет от 4 января резкими заявлениями в духе тех, что всего несколькими месяцами ранее привели к его отправке в Труа. Некоторые парижане отмечали, что магистраты, похоже, идут по пути самоуничтожения, – новые ремонстрации могли означать для них «смертный приговор»[754].

Тем временем ремонстрации посыпались из провинциальных парламентов. Большинство из этих текстов выходили в печатном виде и открыто продавались «во всех магазинах вместе с последними изданиями» по доступной цене от 12 до 24 су[755]. Арди, фиксируя даты появления ремонстраций в своем дневнике, приводил наиболее подстрекательские высказывания, словно они служили сигналом растущего недовольства. В ремонстрациях, поступивших из парламентов Гренобля (3 января), Бордо (12 января), Тулузы и Руана (25 января), осуждалось продление двадцатины и злоупотребление ордерами на внесудебный арест. И правда, единственным суверенным судом, помимо Парижского парламента, который зарегистрировал эдикт о двадцатине, был парламент Меца. Тогда парижские магистраты, побуждаемые своими провинциальными коллегами, передумали принимать этот эдикт, который восстановил мир с правительством и положил конец их высылке в Труа 19 сентября. В свою очередь, правительство, манипулируя недавно созданными провинциальными ассамблеями, казалось, было преисполнено решимости преобразовать двадцатину в новую версию земельного налога, первоначально предложенного Калонном.

Протесты по поводу новых налогов, возмущение злоупотреблениями с помощью ордеров на внесудебный арест, призывы созвать Генеральные штаты и слухи о готовящихся расправах усиливали напряженность на протяжении всего февраля. Парижские «политиканы» еще с начала года опасались государственного переворота по типу того, что устроил Мопу, а к марту сочли этот сценарий неизбежным. Говорили, что министры советовались с самим Мопу (тот, хоть и был опозорен в 1774 году, сохранял свою пожизненную должность канцлера) о том, как лучше всего заменить парламенты послушными судами. «Линии фронта очерчены: власть и прерогативы короля на одной стороне, ненависть, а точнее, страх перед деспотизмом, на другой», – отмечал один из нувеллистов. Этот автор не испытывал особых симпатий к парламенту и с уважением относился к Бриенну и Ламуаньону, но полагал, что министры зашли слишком далеко[756]. К такому же выводу пришел Арди, занимавший противоположную позицию, – он поддерживал парламент и ненавидел министров: по его мнению, была подведена некая черта, и суть дела сводилась к противостоянию свободы и деспотизма[757]. Именно такую позицию занял парламент в своих ремонстрациях, принятых 11 марта: ордера на внесудебные аресты должны быть отменены, а свобода требует защиты. Король в своем кратком ответе потребовал подчиниться его власти. Ремонстрации и ответ Людовика были напечатаны в виде брошюры объемом в 15 страниц, которая продавалась всего за 8 су. И пока читающая публика изучала эти тексты, парламент размышлял о том, как далеко он осмелится зайти в своем сопротивлении.

11 апреля Парижский парламент принял новые ремонстрации, в которых отвергались любые компромиссы по ордерам на внесудебный арест и двадцатине, а также самым решительным образом определялись принципы, поставленные на карту: «Основания общественных свобод атакованы, деспотизм подменил закон государства, а судебные институты низведены попросту до инструмента властного произвола…»[758] На сей раз король вызвал в Версаль «большую депутацию» парламента – 42 члена парламента были доставлены на аудиенцию в 13 экипажах. Распекая прибывших, Людовик – или министры, готовившие его выступление, – внес новый акцент в свою позицию: он утверждал, что парламент пытается превратить монархию в «аристократию магистратов»[759]. Несмотря на то что аналогичный аргумент уже пытался использовать против нотаблей Калонн, но не добился в этом успеха, Бриенн и Ламуаньон теперь направили его против парламента. Сопротивление короне, полагали они, следует воспринимать как защиту аристократических привилегий. Сформулировав проблему таким образом, министры обратились через голову парламента к мнению публики. Для этого они также заказали ряд памфлетов авторам, занимавшим ультрароялистские и антипросвещенческие позиции, таким как Линге и королевский историограф Жакоб-Николя Моро. Тем временем «патриотические» памфлетисты развернули пропаганду в пользу парламента точно так же, как в 1770‑х годах. Печатная продукция заполонила улицы. Разносчики бесплатно распространяли ответ короля, а bouquinistes (книготорговцы) продавали за 10 су ремонстрации парламента, отпечатанные в виде брошюры на 24 страницах. По словам Николя Рюо, любой ответ парламента публиковался и продавался на каждом углу. Во всех районах города на эту ситуацию отреагировали зловещим «ропотом»[760].

Хотя в середине апреля герцогу Орлеанскому разрешили вернуться в Париж, а Фрето и Сабатье были освобождены, повсюду распространялись сообщения о готовящемся государственном перевороте. «Брожение растет день ото дня», – писал один издатель новостных листков 20 апреля. В свою очередь, Арди 23 апреля отметил постоянно нарастающие «беспокойство и ажиотаж среди добропорядочных патриотов»[761]. Мятежная толпа устроила повешение чучела Бриенна, и для предотвращения дальнейших беспорядков в Париж были вызваны несколько полков солдат. Просочились подробности о новой судебной реформе, которую готовит Ламуаньон. Якобы предполагалось лишить Парижский парламент права выступать с ремонстрациями, очистить его нижние палаты от патриотов и ввести в их состав наиболее сговорчивых членов Большой палаты, а многие из судебных функций парламента передать ряду второстепенных судов. С помощью аналогичных мер планировалось выхолостить и деятельность провинциальных парламентов. И правда, ходили слухи, что команда наборщиков и печатников под строгим надзором Версаля тайно штампует эдикты, на основании которых будет разрушена старая система правосудия и создана новая. Казалось, до того, как корона устранит последнее препятствие на пути к ничем не ограниченной власти, остается несколько дней.

При поддержке пэров королевства, которые присутствовали на заседаниях в важных случаях, парламент в течение нескольких дней обсуждал, как обратиться с последним призывом уже не к королю, а к нации. Третьего мая была принята резолюция, которая звучала как декларация независимости. Отвергая абсолютизм времен Людовика XIV, парламент выступал за конституционную систему, очень напоминавшую британскую. Утверждалось, что разрешать взимать налоги может только нация, представители которой регулярно собираются в форме Генеральных штатов. Власть короля должна быть ограничена основными законами, которые гарантируют свободу каждого гражданина и вводят обязательную регистрацию парламентами всех королевских указов. Защищая права нации, магистраты обвинили министров в подрыве основных принципов монархии и поклялись, что не будут заседать ни в одном органе, призванном заменить парламент. Согласно одному сообщению, «этот эдикт, мечущий громы и молнии, читают все, он вызывает настоящую сенсацию». Документ был напечатан и разослан во все суды, находившиеся под юрисдикцией Парижского парламента, а парижане тем временем пребывали в ожидании «большого переворота»[762].

Вечером 4 мая полиция, снабженная ордерами на внесудебный арест, попыталась задержать двух самых непримиримых членов парламента, Дюваля д’Эпремениля и Гослара де Монсабера, в их жилищах. Первый, услышав стук полицейского в парадную дверь, выбежал через черный ход, а второй сбежал, перебравшись через стену в саду на заднем дворе, и оба укрылись во Дворце правосудия. Оказавшись в безопасности внутри дворца, они созвали всех магистратов вместе с аристократами-парламентариями. На следующее утро парламент в полном составе собрался в Большом зале, а когда прибыли герцоги и пэры, большая толпа аплодировала и кричала: «Браво!» Двери Дворца правосудия были распахнуты для публики, которая заполнила все здание и следила за происходящим в течение всего дня и следующей ночи. После официального голосования парламент взял д’Эпремениля и Гослара под свою защиту и направил депутацию в Версаль, чтобы выразить протест против этого очередного проявления «деспотизма» правительства. Но пока шло заседание в ожидании ответа короля, батальон из 200 солдат французской гвардии, прикрепленной к королевскому двору и дислоцированной в Париже, вошел во дворец, оцепил Большую палату, занял коридоры и галереи и закрыл все входы в здание. Еще несколько сотен солдат с примкнутыми штыками окружили дворец снаружи. Составляя текст протеста, магистраты заявили, что парламент был подвергнут «военной осаде»[763].

В два часа ночи капитан гвардейцев Винсент д’Агу, неотесанный солдат, не