Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

в основаниях дискуссии. Строго говоря, утверждал он, парламент не имел полномочий узаконивать налоги, хотя и делал это на протяжении столетий. Но теперь д’Эпремениль и другие магистраты стали настаивать, чтобы парламент отказался от своей прежней позиции и обосновал несогласие с введением новых налогов требованием созыва Генеральных штатов. Приняв этот тезис, они ясно дали понять, что парламент не защищает привилегии духовенства и дворянства, а сами они выступают от имени нации.

В течение следующих трех недель парламент и правительство продолжали препирательства, следуя обычному сценарию. Парламент выступил против налогов с официальными «представлениями», правительство отклоняло его требования, после чего парламент возвращался с «повторным прошением», правительство вновь давало отказ, наконец, парламент решил выступить с «ремонстрациями». В ходе этого обмена речи магистратов становились более жесткими. Выступая против введения новых налогов, они требовали ознакомления с финансовыми ведомостями государства, выражали сомнения по поводу наличия дефицита казны, осуждали хищения двора, грозили привлечь Калонна к ответственности, призывали собрать Генеральные штаты и вновь напомнили всем, кто мог их слышать, что Американская революция началась с гербового сбора. Ремонстрации, утвержденные 24 июля, продемонстрировали, что парламент теперь твердо придерживается требования о созыве Генеральных штатов. Реакция правительства была столь же бескомпромиссной: парламент должен зарегистрировать оба налога и отказаться от попыток подорвать авторитет короны.

К концу месяца конфликт, который поначалу касался только политической элиты, получил резонанс в Париже и по всей стране. Провинциальные парламенты, прежде всего в Бордо, Руане и Безансоне, приняли резолюции, которые по жесткости своей риторики превосходили парламент Парижа. Они были напечатаны и широко распространялись вместе с ремонстрациями Парижского парламента от 24 июля, которые, по словам Арди, были «проглочены» публикой и разошлись по всей столице. Их эффект усиливался слухами. Согласно знаменитой сплетне, королева шутливо заметила, что планирует дать бал, но сначала должна получить разрешение у д’Эпремениля; в других версиях этой истории она просила разрешения купить шляпку и воспользоваться ночным горшком[713]. Дальнейшее распространение из уст в уста получила тема хищений. Согласно одному из рассказов, королева не так давно потратила миллион ливров на некий банкет. В другом утверждалось, что граф д’Артуа проиграл в карты 800 тысяч ливров (в более злой версии этого слуха речь шла о 2 миллионах ливров), которые должен был возместить король[714]. Рюо, ранее критиковавший парламент в своей переписке, теперь утверждал, что парламент стал «героем» для простых людей. Призыв парламента к созыву Генеральных штатов звучал повсюду, и Рюо даже слышал разговоры об одном невероятном заговоре: потрясенный некомпетентностью короля и его хроническим пьянством, его брат Месье, граф Прованский (о котором говорили, что он коварен, в отличие от Монсеньора, графа д’Артуа, печально известного своими сумбурными выходками), собирался захватить корону, провозгласить себя регентом, запереть Людовика в монастыре с хорошим винным погребом и отправить Марию-Антуанетту обратно в Вену[715].

После провала переговоров по достижению компромисса правительство решило прибегнуть к механизму lit de justice – участию короля в заседании парламента. Пятого августа парламент заранее выразил протест, приняв резолюцию, в которой содержался призыв к собранию Генеральных штатов, а главная ответственность за все изъяны, возникшие в финансовой системе, возлагалась на хищения Калонна. Королева, являвшаяся наиболее влиятельной его сторонницей, в тот вечер давала бал в Версале, и это вызвало недовольство парижан, видевших, что хищения не прекращаются[716]. Рано утром следующего дня магистраты, одетые в форменные красные мантии, отправились в Версаль в сорока экипажах, запряженных четверкой или шестеркой лошадей, в сопровождении отряда кавалерии. Король, восседая под внушительным балдахином (именно он назывался словом lit в формулировке lit de justice), распорядился внести в парламентский реестр указы о гербовом сборе и земельном налоге. К 16 часам процессия вернулась в Париж, и магистраты решили принять незамедлительные меры. На следующий день на заседании, в ходе которого прозвучало множество пламенных речей, они объявили принудительную регистрацию налогов «недействительной и незаконной». Этот шаг выглядел открытым бунтом. «Я знаю, как надо умереть, если это необходимо» – это заявление д’Эпремениля было встречено аплодисментами огромной толпы, заполнившей залы и внутренние дворы Дворца правосудия[717]. Парламент подтвердил свою позицию 13 августа, приняв эдикт, которым регистрация была аннулирована. Этот документ был незамедлительно напечатан и разослан почтой в суды, находившиеся под юрисдикцией Парижского парламента, чтобы довести его до сведения публики, прежде чем правительство сможет его отменить. По мере роста напряженности парижане ожидали, что власти предпримут демонстрацию силы. 15 августа правительство действительно разослало внесудебные ордера на высылку всех судей в Труа в 110 милях [180 километров] к юго-западу от Парижа[718].

Поскольку такие высылки парламента происходили достаточно часто, можно было предположить, что компромисс в итоге будет достигнут. Однако на сей раз конфликт, казалось, затронул самые глубокие душевные струны парижан. Как именно отозвались эти события, мы, конечно, не можем судить в точности, но одним из указаний на это выступает поведение уличных торговцев, продававших печатную продукцию по всему Парижу и, как уже отмечалось, выступавших в роли городских глашатаев. Когда правительство Бриенна издавало свои декреты, разносчики «обнародовали» их, выкрикивая одну-две фразы, в которых кратко излагалось содержание указа, а приемы их распространения служили барометром общественного мнения. Постановления о гербовом сборе и земельном налоге уличные торговцы распространяли настолько немногословно, что, по утверждению Арди, их тексты фактически не были доступны публике: «Вместо того чтобы их обнародовать, разносчики ходили по улицам и просто и крайне сдержанно сообщали: „Вот нечто новенькое“». Рюо отмечал, что разносчики распространяли эти новости «молча и чуть ли не стыдясь». Но, сколь бы неприятными ни были упомянутые указы, их тексты приобрело множество людей – по цене 24 су за тридцатидвухстраничную брошюру, – чтобы точно знать, чего ожидать в случае введения этих налогов[719]. Парламент в своем эдикте от 13 августа отмечал, что разносчики не осмеливались выкрикивать новости громко, когда распространяли протокол о заседании с участием короля. Но через несколько дней, когда правительство выпустило указы о сокращении расходов королевского двора, то есть более обнадеживающую информацию, разносчики «обнародовали их с гораздо большим воодушевлением»[720]. Между тем 16 августа на двух разносчиков, которые продолжали предлагать указы о налогах, напала толпа из «простонародья», и они были так сильно избиты, что чуть не умерли от полученных ран[721]. Торговля вразнос и ее приемы способствовали распространению новостей – особого толка – по всему Парижу, даже среди бедняков и неграмотных.

Новости, конечно же, были самые разные. Разносчики также предлагали печатные копии постановлений, выпускаемых Парижским парламентом и парламентами провинций, брошюры, газеты, иллюстрации и судебные записки («мемуары»). Бестселлером на тот момент были «мемуары» Бергасса, выдержавшие много переизданий. Дело Корнмана было передано из суда Шатле в парламент, а затем приостановлено на время его высылки, но поток судебных записок не иссякал. Повсюду появлялись плакаты, написанные от руки или напечатанные. В некоторых из них присутствовали настолько яростные нападки на короля и королеву, что Арди воздержался от того, чтобы воспроизвести их содержание в своем дневнике[722]. Рюо отмечал, что надписи на плакатах варьировались в зависимости от места, где их вывешивали. Например, на площади Мобер появился такой плакат: «Да здравствует королева и шлюхи!» На Вандомской площади – «Людовик XVI, он же Штемпель [timbré][723], последний король Франции». На особняке де Ламонне – «Луи(дор) – это всего лишь большой су» (Le Louis n’est plus qu’un gros sou – двойной каламбур, где Louis обозначает золотую монету и имя короля, а sou – мелкую монету су и пьяницу (soûl))[724].