Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

неустанно трудился над поддержанием пошатнувшегося финансового положения короны. В таком изложении событий Калонн представал героем, а злодеем в этой истории выступал Ломени де Бриенн, который в качестве участника Собрания нотаблей распространял клевету о хищениях в виде записок, тайно передаваемых его коллегам. Уже после увольнения в распоряжении Калонна оказался один экземпляр этих «адских записок», поэтому в своем обращении к публике он называл себя жертвой интриг (впрочем, он не упоминал о своем уведомлении к нотаблям по поводу налоговых предложений и не выставлял себя реформатором, решившим уничтожить аристократические привилегии). Чтобы исправить эту ошибку и проинформировать французов об истинном состоянии финансов короны, Калонн просил короля устроить над ним публичный суд. Парламент, включая пэров королевства, должен был выступить в качестве большой коллегии присяжных на английский манер, а самому Калонну нужно было предоставить право вызывать любых свидетелей по своему усмотрению и находиться под защитой декрета о неприкосновенности в то время, пока он отстаивает свою позицию.

В качестве полемического произведения «Прошение королю» было превосходной работой, написанной смелее и лучше, чем любой из тогдашних памфлетов – по крайней мере, на мой взгляд, именно так она воспринимается сегодня. Но современников Калонна его сочинение не впечатлило. Судя по имеющимся свидетельствам, оно вызвало враждебную реакцию, переходящую в скептицизм. Арди счел некоторые замечания Калонна обоснованными, но большинство из них воспринял как оскорбление и заключил: «Вся Франция взбунтовалась». В «Тайных заметках», склонявшихся к поддержке Бриенна, сообщалось, что поначалу «Прошение королю» произвело сенсацию, но читатели запутались в финансовых деталях и в итоге сочли этот текст неубедительным, не увидев в нем, по сути, ничего, кроме «лжи, хитрости, хвастовства и наглости». Николя Рюо с негодованием называл его произведением шарлатана, которому посчастливилось сбежать из Франции, избежав суда и повешения. «Лейденская газета», сохранявшая нейтралитет, сообщала, что большинство читателей текста Калонна, поддерживавших его позицию, были связаны с двором. Никто не воспринимал всерьез его просьбу предстать перед специальным трибуналом, который, по утверждению Калонна, еще и послужил бы первым шагом в общей реформе уголовного права[704].

Несмотря на то что «Прошение королю» не смогло завоевать общественное мнение, его публикация стала важным событием, спровоцировавшим новый шквал памфлетов. Авторы большинства из них высмеивали Калонна, не приводя никаких новых аргументов или сведений. Однако в двух работах были представлены дополнительные существенные улики против экс-министра. Сочинение Observations de la ville de Saint-Mihiel en Lorraine sur l’échange du comté de Sancerre, en réponse à la requête de Monsieur de Calonne («Заметки о городе Сен-Миэль в Лотарингии в связи с обменом земель графства де Сансер в ответ на прошение г-на де Калонна») представляло собой основательно подкрепленный документами двухтомный доклад о самом одиозном случае предпринятого Калонном обмена земель. Это произведение было воспринято читателями как доказательство того, что Калонн «негодяй». В другом тексте, Mémoire justificatif pour le sieur Michel Rivage («Записка в оправдание г-на Мишеля Риважа»), было представлено не менее разоблачительное описание процедуры перечеканки монет[705].

Из всех остальных подобных сочинений современники считали наиболее «обличительным» текст Un Petit Mot de Réponse à M. de Calonne sur sa Requête au Roi («Короткий ответ на „Прошение королю“ г-на де Калонна»). Его автором был Жан-Луи Карра, малозначимый литератор, который специализировался на яростном оскорбительном стиле, ставшем популярным благодаря Мирабо. До этого Карра уже выступал с резкой критикой в адрес Ленуара, «правой руки» Калонна, а теперь настал черед и самого экс-министра. Карра подробно рассмотрел пять основных обвинений, которые планировал выдвинуть против Калонна парламент. В частности, он утверждал, что в рамках обмена земель графства Сансер Калонн еще и вознаградил себя поместьем Аттоншатель близ Саннонвиля, выплатив его владельцу миллион ливров, украденных из казны. По мнению наблюдателей, описание подобных злоупотреблений в изложении Карра принципиально отличалось тем, что оно не было анонимным: Карра утверждал, что именно он является автором «адских записок», распространявшихся среди нотаблей, которые Калонн назвал главным источником кампании против него. Рукописные копии этих записок, циркулировавшие в Париже, вызвали настоящий ажиотаж. В своем памфлете Карра воспроизвел их в полном объеме и дополнил рассказ о хищениях Калонна большим количеством новых материалов, опровергая его «Прошение королю» пункт за пунктом. Карра выставлял себя независимым патриотом, однако его очернение Калонна сочеталось со столь очевидным славословием в адрес Бриенна, что современники заподозрили в этом пропаганду нового правительства во главе с последним. Однако это подозрение не поколебало ни их убежденности в виновности Калонна, ни желания заполучить более скандальные доказательства. Карра обещал их предоставить, пояснив, что его «Короткий ответ» был лишь первой частью полномасштабного «обвинительного заключения», которое он собирался опубликовать несколько месяцев спустя[706].

Эта работа появилась в апреле 1788 года под заголовком Monsieur de Calonne tout entire («Все о г-не де Калонне»). К тому моменту памфлетов стало столько, что появился целый их жанр – «Калонниана», напоминавший «Мопуану» 1770‑х годов. Как и в случае с нападками на Мопу, в памфлетах против Калонна политические аргументы подкреплялись персональной дискредитацией. В этих сочинениях рассказывались пикантные истории о том, что Калонн якобы был безнравственным человеком, который занимался растратами и злоупотреблением властью; при этом использовались стандартные приемы пасквилей, такие как поддельная переписка и воображаемые диалоги. Но, в отличие от предшествующих памфлетов, в этих сочинениях особое внимание уделялось государственным финансам. Некоторые авторы придерживались «неккеристской» точки зрения на дефицит казны, настаивая, что в 1781 году его не было, а дефицит, имевшийся в 1787 году – каким бы ни был его размер, – появился в результате хищений Калонна: биржевых махинаций, земельных обменов, перечеканки луидора и прочего. Каждое из этих злоупотреблений давало удачный повод для новых «разоблачений»: утверждалось, что Калонн дарил своей любовнице конфеты, завернутые в расписки Ссудно-учетной кассы, спалил в ее камине дорогое палисандровое дерево, чтобы создать подходящую атмосферу для оргии, а свечи на их свиданиях зажигал при помощи банкнот. Более крупные суммы предназначались на пенсионы, синекуры, земельные пожалования и реконструкцию замков – именно так создавались патронажные сети среди сильных мира сего (les grands). Иными словами, после того как нотабли раздобыли данные о дефиците казны, авторы памфлетов как бы претендовали на то, что раскрывают его причины, используя для этого привычный жанр пасквиля[707].

Далее Карра собрал все анекдоты, доводы и финансовые данные в обличающую Калонна эпопею объемом в 406 страниц. В начале своего текста он осудил легкий и вкрадчивый стиль сочинений экс-министра – верный признак симпатий к аристократии. Напротив, сам Карра избрал тон гневного обличения в духе Мирабо: «Дабы расстроить коварные замыслы негодяев и проходимцев, не следует снимать с них маски руками в лайковых перчатках – нужно сорвать их силой». Кроме того, Карра, подобно Бергассу, прибегал к негодующему морализаторству: «Добродетельные манеры никак не сочетаются с пороком». Любое крепкое слово было слишком мягким применительно к порочности Калонна – этого «монстра», «змея», «заразного миазма», «бича морали», «Перикла распутства». К тому же злоупотребления Калонна, по мнению Карра, демонстрировали не просто порочность его характера – они обнажали гниль, лежавшую в основании Старого порядка: произвол власти, которую монополизировали «гранды» – те, кто находился на самом верху: министры и придворные, а также их приспешники в правительстве и полиции[708].

Такой же посыл транслировали и клеветнические сочинения, в которых, как мы видели, откровения, связанные с частной жизнью, использовались для возбуждения страстей, относящихся к публичной сфере. В случае с Калонном навешивание ярлыков было настолько результативным, что его фигура перестала восприниматься