Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Столкнувшись с нарастающими угрозами и непримиримой оппозицией, Калонн прибегнул к смелому маневру. 31 марта он предпринял дерзкую попытку настроить мнение публики против нотаблей, обратившись с призывом о поддержке к жителям Парижа. Этот призыв был опубликован в виде Avertissement (уведомления) к полному тексту предложений Калонна нотаблям, а также распространялся в виде четырехстраничной брошюры, которую он разослал всем городским викариям. Они должны были зачитать этот текст в своих воскресных проповедях и распространять экземпляры среди прихожан. Обращение Калонна также перепечатывали в газетах, продавали на перекрестках и зачитывали вслух перед толпами на рынке Ле-Аль. Калонн утверждал, что вовсе не предлагал ввести какой-то новый налог, а лишь намеревался уменьшить налоговое бремя для простых людей, потребовав, чтобы часть налогов взяли на себя привилегированные слои. Земельный налог (impôt territorial) был всего лишь новым названием прежней двадцатины, которую теперь предлагалось взимать на равной основе с духовенства и знати. Обращаясь за поддержкой к публике, Калонн упоминал «патриотизм» и «волю нации». На самом деле, утверждал он, все его предложения уже получили одобрение народа, хотя нотабли выступили против[683].

Жест Калонна вызвал сенсацию в Париже, которая обернулась против генерального контролера. По мнению большинства наблюдателей, очевидным намерением Калонна было спровоцировать выступление парижан против нотаблей, но вместо этого люди восприняли его обращение как признак отчаяния – возможно, как последний шаг перед роспуском Собрания нотаблей и попыткой провести налоги через парламенты. Нотабли отреагировали новой вспышкой ярости, стремительно принимая одну за другой резолюции, предназначенные как парижанам, так и королю. Собрание настаивало, что Калонн не только не уравняет налоговую нагрузку, но и повесит на простой народ еще 80 миллионов ливров обременений в год. Нотабли выставляли себя барьером, защищающим людей от систематических злоупотреблений властью, и не собирались отступать, пока не получат доказательства того, что дефицит казны, который, как утверждал Калонн, составлял уже 112 миллионов ливров, действительно существует.

Протесты нотаблей вызвали еще большее волнение в Париже, а в Версале Калонн тем временем утратил доверие короля. Мадам Аделаида, тетка Людовика, которую тот очень уважал, сообщила ему в приватной беседе, что слухи об обменах земель соответствовали действительности. Разумеется, о самом этом разговоре стало известно со слухов, но, как утверждали нувеллисты, он укладывался в характерную для Старого порядка придворную политику за закрытыми дверями, и этого было достаточно, чтобы ускорить падение Калонна, которое состоялось 8 апреля 1787 года. Кроме того, утверждалось, что вмешательство мадам Аделаиды последовало за выступлением Лафайета, которое преподносилось как главная причина позора Калонна. Таким образом, согласно сообщениям, добиравшимся до Парижа, нотабли свергли правительство и встали на защиту народа в судьбоносной схватке на вершине системы власти[684].

Поначалу опала Калонна была относительно мягкой. Ему было разрешено на несколько дней остаться в своей резиденции в парижском особняке генерального контролера, где он дал обед для 60 гостей и предоставил своему преемнику на этом посту Мишелю Бувару де Фурке инструкции о состоянии государственных финансов. Но 15 апреля Калонн был сослан в свое поместье в Аллонвиле близ Амьена, после чего на него обрушился поток дискредитирующих слухов, песен, иллюстраций и памфлетов. Говорили, что Калонн подготовил 33 распоряжения о внесудебных арестах, чтобы отправить видных нотаблей в Бастилию и организовать государственный переворот, а затем понял, что избавиться от оппозиции невозможно, и уничтожил компрометирующие улики, бросив свои бумаги в огонь[685]. Кроме того, появились новые версии карикатурного образа Калонна в виде повара, обсуждающего с животными на скотном дворе, под каким соусом их лучше всего подавать к столу. Например, в басне «Фермер и его подворье» индюк упрекал повара, представшего в облике фермера, за эксплуатацию крестьянства, а в еще одной версии животные подняли бунт, повторяя протестное высказывание, приписываемое одному из нотаблей, который якобы заявил, что они не «овцы и звери»[686]. Самой популярной песней было «попурри», представлявшее собой череду из 19 куплетов, каждый на свой мотив, с характеристиками участников последних событий. Король представал простаком, который верил, что Калонн улучшит положение народа; королева хвалила Калонна за то, что тот оплачивал ее чрезмерные прихоти; сам Калонн заявлял, что просто хотел заработать денег; нотабли сетовали на неспособность противостоять его власти, а простые люди ясно понимали, что план Калонна приведет не к процветанию – как в случае со знаменитой «курицей в горшке», с которой ассоциировался Генрих IV[687], – а лишь к еще большим страданиям:

Quelle remise!

On demande un nouvel impôt

Au lieu de la poule promise.

Hélas! Nous n’aurons plus de pot

Ni de chemises [688].

Какое еще снижение [налогов]?!

Они хотят ввести новый налог

Вместо обещанной курицы.

Увы! Не будет больше у нас ни горшка,

Ни даже рубах.

Как утверждалось в прессе, главной – а по некоторым сообщениям и единственной – темой разговоров в Париже была трансформация правительства. Это касалось не только удаления Калонна, поскольку король продолжал менять министров и глав департаментов. Наиболее важным назначением, о котором уже упоминалось, было появление Ламуаньона в должности хранителя государственной печати. На посту генерального контролера после отставки Калонна в течение четырех месяцев 1787 года сменилось три человека, что усилило хаос в Министерстве финансов. Последний из них, Клод-Гийом Ламбер, был подчинен Ломени де Бриенну, который 1 мая возглавил Conseil des finances (Финансовый совет), а 26 августа 1787 года был назначен премьер-министром (ministre principal), тем самым укрепив свое доминирование в правительстве, которое сохранится на протяжении последующих 12 месяцев.

Приход и уход министров давали бесконечный материал для политических сплетен, и фигурой, которая больше всего занимала парижан в этих разговорах, был Неккер, казалось ждавший своего часа, чтобы возглавить правительство. Оппоненты Калонна среди нотаблей в бюджетных вопросах опирались на взгляды сторонников Неккера. Если, как утверждал Неккер, в конце его работы в правительстве существовал большой профицит, а не огромный дефицит, как заявлял Калонн, то текущие проблемы можно было бы решить путем привлечения займов и сокращения расходов, – если только хищения Калонна не нанесли казне непоправимый ущерб. Королева, которая, по слухам, благоволила Неккеру, объявила, что с радостью откажется от своих расточительных привычек, поскольку понятия не имела о финансовых трудностях государства, и для начала сократит свою конюшню до 162 лошадей[689].

Сам Неккер воспринимал подход Калонна к финансам как порочное нападение на его принципы управления казной. После того как Калонн в своей речи на открытии Собрания нотаблей объявил о структурном дефиците, Неккер подготовил ответ и, как уже говорилось выше, попросил у короля разрешение его опубликовать, но получил отказ. Тем не менее сразу после падения Калонна Неккер распространил этот текст без разрешения в виде брошюры объемом в 76 страниц, которая была раскуплена парижанами[690]. Людовик отреагировал на это довольно мягко, запретив Неккеру приближаться к Парижу на расстояние менее 20 лье [100 километров]. Тем временем Калонн, пятью днями ранее сосланный в Аллонвиль, сразу же приступил к подготовке обоснования своих действий на посту генерального контролера. В течение следующих полутора лет два бывших министра будут публиковать совершенно разные доклады о государственных финансах, а зачарованно-обескураженная читающая публика станет с нетерпением следить за их дискуссией.

Несмотря на общую симпатию к Неккеру, парижским комментаторам было сложно оценить