Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

которые в отдельных случаях расходились тиражами в 12 тысяч экземпляров. Позже Бергасс сообщил, что получил 20 тысяч писем поддержки. Уличные торговцы продавали несколько его изображений, одно из которых было снабжено следующим эпиграфом:

Fidèle à l’amitié, fidèle à la patrie,

Il apprit aux Français à rougir de leurs fers,

Et, fort de sa vertu, puissant par son génie,

Il fut l’appui du juste et l’effroi des pervers [660].

Верный дружбе, верный Отечеству,

Он научил французов краснеть из‑за их оков

И, сильный своей добродетелью, могущественный своим гением,

Был опорой праведников и устрашением нечестивых.

К концу августа Бергасс стал самым ярым сторонником сопротивления правительству (за исключением д’Эпремениля, о котором еще пойдет речь ниже), и дело Корнмана превратилось в обвинительный акт против режима.

Под неослабевающим давлением финансового кризиса и яростной оппозиции, действовавшей как в Париже, так и за его пределами, правительство рухнуло. Сначала, 25 августа 1788 года, состоялась отставка Ломени де Бриенна, открывшая возможность для возвращения Неккера, а падение Ламуаньона 14 сентября положило конец попытке навязать новую судебную систему. Бергасс с триумфом вернулся в Париж, и 20 декабря наконец начался судебный процесс по делу Корнмана. Он продолжался более трех месяцев, на протяжении которых адвокаты всех сторон разбирали сложное пересечение различных эпизодов. Представляя свою позицию 19 марта 1789 года, Бергасс произнес длинную речь против деспотизма и безнравственности, которая заставила многих присутствующих в переполненном зале суда прослезиться. Бергасс разоблачил роль принца де Нассау, заявив, что тот злоупотреблял аристократическими привилегиями, и ясно дал понять, что дело Корнмана выступает воплощением интересов третьего сословия в том виде, как их в тот момент отстаивали в дискуссиях о составе Генеральных штатов. Противникам Бергасса его морализаторство могло показаться смешным или ханжеским, однако для широкой публики оно служило выражением гнева – праведного негодования обычного человека, бросившего вызов привилегированным классам. В конце своего выступления Бергасс посоветовал Нассау: «Учитесь у меня тому, что не бывает различий по рождению, рангу, положению перед законом, что в свободных странах закон устанавливает равенство людей»[661]. Затем эта же тема прозвучала в его памфлете, посвященном третьему сословию, под заголовком Lettre de M. Bergasse sur les Etats-Généraux («Послание г-на Бергасса Генеральным штатам»).

Второго апреля суд наконец вынес решение. С противников Корнмана были сняты все обвинения, а Бергасс и Корнман были оштрафованы на 2000 ливров в порядке компенсации ущерба. Однако к тому времени парламент уже утратил поддержку парижан, и вердиктом публики, как выразился Арди, Корнман был объявлен невиновным. Радикалы в «Кафе дю Каво» устроили еще один инсценированный судебный процесс, приговорив к сожжению решение парламента. Арди делал вывод, что если Бомарше и Ленуар вызывали всеобщее отвращение, то Корнман завоевал симпатии как жертва системы, которую патриоты надеялись уничтожить. Впоследствии Бергасс был избран депутатом Генеральных штатов, где стал одним из выдающихся лидеров третьего сословия, и вскоре принял участие в разработке нового уголовного кодекса[662].

Развязка дела Корнмана уводит нас далеко за пределы весны 1787 года, когда эта история впервые привлекла внимание парижан, однако проследить ее развитие до 1789 года было необходимо потому, что она демонстрирует, как текущие события влияли на общественное мнение. Абстрактная проблематика наподобие деспотизма исполнительной власти воплощалась в конкретных фигурах типа Ленуара и разыгрывалась в виде сентиментальных драм, в которых герои противостояли злодеям. Как мы увидим ниже, на предреволюционную атмосферу влияли и многие другие факторы. Здесь же следует подчеркнуть, что разоблачения были способны мобилизовать эмоции и подрывать легитимность режима. «Мемуары» Бергасса стали моральным обвинением властям, которое нанесло им еще больший ущерб, чем разоблачения Мирабо годом ранее. Используя ту же самую риторику, они вызывали уже негодование, а не насмешки. Остроумие между тем представало в них симптомом разложения, чертой аристократической утонченности и признаком симпатий к деспотизму. Фигурой, на которую всегда можно было сослаться в данном контексте, как для Бергасса, так и для Мирабо послужил мастер-острослов Бомарше. В свое время он продемонстрировал, на что способен смех, в деле Гезмана, но полтора десятилетия спустя не смог выставить «историю рогоносца» как нечто забавное. Общественное мнение претерпело фундаментальные изменения.

Глава 30. Нотабли говорят «нет»

Объявление короля о созыве Собрания нотаблей застало врасплох всех. Как только об этом стало известно – сначала из «Парижского ежедневника» от 31 декабря 1786 года, а затем и из всех информационных листков, – эта новость стала главной темой дискуссий о государственных делах. Решение короля никто не связывал с кризисом, поскольку обстановка казалась спокойной: ни угрозы войны, ни признаков мятежа, ни конфликта между короной и парламентами. Когда парижане пытались разгадать намерения короля, в их распоряжении было немного сведений, помимо самого заявления монарха, в котором Людовик говорил о желании способствовать «благу государства и облегчению участи подданных»[663].

Как мы уже видели в двух предшествующих главах, нотабли выступали рупором общественного мнения. Однако до созыва их собрания публике было известно лишь, что произойдет нечто важное, причем очень скоро, поскольку король объявил, что лично будет председательствовать на первом заседании 29 января 1787 года. К нотаблям относилось более сотни самых влиятельных представителей духовенства, аристократии, судебной системы и муниципальных органов. Никто толком не знал о самом этом институте, хотя в королевском объявлении утверждалось, что Собрание нотаблей возникло во времена Карла Великого, когда оно принимало основные законы королевства[664]. Затем, как пояснялось далее, на смену ему пришли Генеральные штаты, однако Собрание нотаблей было восстановлено в 1626 году, когда оно состоялось в последний раз. Несколько недель парижане гадали, в чем состоит его предназначение. Сначала, согласно некоторым сообщениям, в разговорах обсуждалось четыре сценария: создание провинциальных ассамблей для более справедливого распределения налогового бремени, реформа косвенных налогов, сокращение королевских владений и предоставление гражданских прав протестантам. Кое-кто приписывал королю программу в духе Просвещения, ибо Людовик, как утверждалось, не только благоволил к протестантам, но и желал, чтобы в стране было меньше монахов, и даже поддерживал строительство синагог. Несмотря на самые разные мнения, многие парижане были убеждены, что король намеревался снизить налоги и помочь беднякам, а не увеличить свои доходы. К тому же прозвучавшее в объявлении упоминание основных законов королевства заставило некоторых поверить, что нотабли создадут конституцию Франции и «Национальное собрание»[665].

В силу различных причин открытие собрания постоянно переносилось – с 29 января на 9 февраля, затем на 14 февраля и, наконец, на 22 февраля. Вместе с этими задержками нарастали ожидания и тревоги. Парижане понимали, что правительство пытается контролировать общественное мнение, комментируя «бюллетени», которые полиция распространяла в кафе в попытке опровергнуть «злостные домыслы»[666]. Однако в дальнейшем публика все больше убеждалась в том, что корона намерена собрать деньги – возможно, путем введения нового налога на земельную собственность, а быть может, даже обложив налогом духовенство. Вскоре стало известно и то, кто именно стоит за этим предложением, – это был Калонн, с ноября 1783 года занимавший пост генерального контролера финансов, человек, известный своим красноречием и умением вести политические игры при дворе. Он стал мишенью для шуток, гравюр, пасквилей, песен и острот, которые распространялись по всему Парижу в первые месяцы 1787 года. Калонн представал в них то суфлером, который нашептывал реплики нотаблям, выступавшим на сцене перед публикой, то театральным