Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

В этот момент, согласно записке Корнмана, в дело вмешалась зловещая фигура – Бомарше, близкий друг Доде и авантюрист, жаждущий новых интриг. Он заявил, что возьмет мадам Корнман под свое покровительство, и благодаря влиятельным связям в Версале получил доступ к месту ее заточения – и вскоре любовники стали встречаться там. Затем Корнман узнал, что Ленуар тайно поддерживал его врагов, а его жена беременна. Бомарше и Ленуар добились от короля распоряжения перевести ее в другое место, где она могла бы родить и пользоваться неограниченной свободой. Корнман, который никогда не ставил под сомнение легитимность государства, был поражен тем, что оно могло встать между мужем и женой. Лишение его власти над супругой и поддержка ее неверности королевским указом были актом «отвратительного деспотизма», который нарушал самые фундаментальные принципы морали[629]. Корнман пытался протестовать, но Ленуар ответил, что решение по его жене было поддержано министром по делам Парижа, принцем де Монбарри, принцем де Нассау и многими другими важными персонами. Так Корнман осознал свою беспомощность – он оказался в изоляции, столкнувшись один на один с враждебностью полиции, правительства и двора.

Затем недруги набросились на его состояние. У Корнмана имелось 600 тысяч ливров, которые были завязаны на сложную финансовую схему, касавшуюся парижского хосписа для слепых, носившего название «Триста [коек]» (Quinze-Vingts). Препятствуя выплате компенсаций, враги подводили Корнмана к банкротству, которое казалось неизбежным. Кроме того, они внедрили шпионов в прислугу Корнмана, которые докладывали о каждом его шаге. Один из них отравил Корнмана, и тот, проведя 36 часов в бессознательном состоянии, очнулся в отчаянии. Он потерял жену и рисковал лишиться состояния и даже жизни. Он подумывал о самоубийстве, но решил совершить еще одну поездку в Спа в надежде поправить свое изрядно подорванное здоровье.

Там Корнман встретил Бергасса, который, сочувственно выслушав рассказ о его горе, разработал план спасения. Бергасс утверждал, что, представив достаточные доказательства, Корнман сможет вернуть свои 600 тысяч ливров, а с помощью иска о супружеской измене ему удастся добиться того, чтобы его жена жила со своей семьей в Базеле, в то время как он обеспечит ее пенсионом и возьмет под опеку их детей. Но, прежде чем Корнман передал дело в суд, прошло еще несколько лет бесконечных переговоров, попыток договориться, уверток и отказов со стороны его жены. В один критический момент, когда Корнман возвращался с прогулки, его схватил подосланный убийца, направивший пистолет ему в лицо. Пуля лишь пробила шляпу, которую он надвинул на лоб, но это подтвердило его уверенность, что долго он не протянет. Одинокий и беззащитный, располагающий поддержкой только со стороны Бергасса, Корнман возлагал последнюю надежду на то, что добьется справедливости в суде, причем не для одного себя, но и для обычных граждан как таковых.

Заключительный раздел «мемуара» представлял собой философское рассуждение о морали и политике, в котором упоминались все эти опасности. На смену исповедальной манере повествования от лица Корнмана здесь приходит другой голос, явно принадлежащий Бергассу. Он утверждает, что в основе любых политических систем лежат mœurs (нравы) – обычаи и ценности общества, которые, в свою очередь, основаны на моральных принципах, присущих естественному порядку вещей. Самым главным из этих принципов были отношения мужчины и женщины, принимавшие вид постоянного союза с целью рождения и воспитания детей. Семья выступала основой социума. В простых обществах наподобие тех, которые превозносил Руссо, в семьях поддерживались здоровые нравы, некое равновесие равенства и братства, что способствовало счастью, пусть и не расцвету искусств и наук. В развитых обществах расцветала цивилизация, но за это приходилось жертвовать семейной жизнью. Высокородные и остроумные люди изменяли своим супругам, а упадок нравов создавал почву для подъема деспотизма. Мораль истории Корнмана заключалась в том, что супружеская измена и злоупотребление властью идут рука об руку. Именно поэтому Корнман представил свой «мемуар» на рассмотрение Собрания нотаблей и опубликовал его в виде обращения к своим согражданам. Франция нуждалась в искуплении – ее требовалось переустроить на новых основаниях.

«Мемуар» Корнмана представлял собой нечто большее, чем трактат в духе популярного руссоизма (сюжет сочинения перекликался с основными темами Руссо, однако его автор критиковал неспособность философа воздать должное супружеским отношениям в «Эмиле»). Текст читался как роман: один эпизод быстро приходил на смену другому, а действие было переполнено эмоциями. В конце Корнман прощался с читателем, обращаясь с молитвой к Провидению, как будто он умирал на сцене: «Вечное Провидение…. Ты обрекло меня на ужасную участь». Корнман рассчитывал, что его смерть станет жертвой во искупление падения нравов и деспотизма, и возлагал надежду лишь на то, что его судьба пробудит во французах потребность в моральном и политическом возрождении[630]. Долгое и насыщенное событиями повествование подтверждало внутреннюю убежденность героя, и вместо того, чтобы вызывать насмешки, рассказ о том, как Корнман стал жертвой супружеской измены, звучал как призыв к действию, появившийся в тот самый момент, когда требовалось пробудить страсти в ситуации политического кризиса.

После публикации «мемуара», состоявшейся 12 мая 1787 года, мало кому известный судебный процесс о супружеской неверности превратился в захватывающее событие. Пока дело рассматривалось судами, обрастая взаимными обвинениями сторон и новыми «мемуарами», его ход сопровождался потоком памфлетов. Нувеллисты уделяли делу Корнмана почти столько же внимания, сколько заседаниям Собрания нотаблей. За последние шесть месяцев 1787 года в «Тайных заметках» была опубликована 61 статья об этом деле, а исходный текст, написанный Бергассом, был назван «сочинением, которое сегодня вызывает больше всего споров, с которым все хотят незамедлительно ознакомиться, которое поставило на уши всех полицейских… и провоцирует аргументы за и против в соответствии с предубеждениями разных групп лиц»[631]. Когда в 1789 году дело достигло кульминации с представлением окончательных доводов и вынесением вердикта, Арди отмечал, что какое-то время оно вызывало у парижан даже больший интерес, чем дискуссии о составе Генеральных штатов. Бомарше – вероятно, несколько преувеличивая – заявлял, что сторонники Корнмана в 1787–1788 годах опубликовали две сотни памфлетов[632]. Бергасс писал, что за десять дней после публикации «мемуара» Корнмана в его доме образовалась предварительная запись из 4000 человек, желавших получить экземпляр этого текста, распространению которого пытались воспрепятствовать власти. К июню 1788 года Бергасс утверждал, что распространил 10 тысяч экземпляров, несмотря на преследования правительства, и получил 6000 писем поддержки от читателей. Бергасс и Корнман раздавали свои экземпляры «мемуара» бесплатно, однако парижские издатели сорвали куш на перепечатках тысячными тиражами, причем цена одной копии порой составляла 48 ливров. По мере развития событий Бергасс написал еще несколько аналогичных сочинений, и все они имели огромный успех. Один из этих «мемуаров» обрел такую популярность, что официанты в кафе Пале-Рояля прилично зарабатывали, сдавая текст напрокат посетителям порциями по несколько страниц. Летом 1788 года Бергасс заявил, что написанные им «мемуары» разошлись тиражом более 100 тысяч экземпляров и что событие такой важности происходит лишь раз в столетие[633].

От публикации первого «мемуара» по делу Корнмана весной 1787 года до его завершения пройдет еще много времени, но здесь следует рассказать о ходе этого дела, чтобы сохранить четкую последовательность событий. Каждый из тех, кто обвинялся в преступлениях в «мемуаре» Бергасса – Корнмана, дал ответ в виде собственных аналогичных текстов. К паре, совершившей измену – мадам Корнман и Доде де Жоссану, – было привлечено много внимания, в особенности после публикации их переписки, где отдельные удаленные фрагменты были заменены пометкой «непристойные