Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

банкротства, однако ее спасло государство, проведя докапитализацию ее фондов на 15 миллионов ливров. К 1785 году банк вышел на прибыльность, и в январе его акционеры собрались, чтобы определить голосованием размер полугодовых дивидендов, которые должны были установить стоимость его акций и исход связанных с ними фьючерсных сделок. Эта встреча стала первым в серии конфликтов между «быками» и «медведями», причем все подобные эпизоды подогревались при помощи памфлетов. Группа «быков» настаивала на крупных дивидендах – 180 ливров на акцию, тогда как группа «медведей» пыталась снизить их до 140 ливров. Поскольку в общей сложности насчитывалось 5000 акций текущей стоимостью 8000 ливров за штуку, на кону стояли большие деньги. Несмотря на то что инициатива на собрании акционеров принадлежала «быкам», исход схватки остался за «медведями», поскольку их лидер Исаак Паншо, женевский спекулянт, который помог основать Caisse d’escompte в 1776 году, пользовался поддержкой Калонна. Правительство имело право вмешиваться в установление размера дивидендов, и Паншо убедил Калонна издать эдикт от 16 января, который способствовал снижению их ставки. Однако «быки» отказались признать свое поражение и выступили с протестом, выпустив еще несколько памфлетов и подняв шум на бирже. В какой-то момент спекулянт из «медведей» Этьен Клавьер (мы уже встречались с ним в качестве одного из основателей Галло-американского общества), обидевшись на реплику Луи Пурра из группы «быков», дал ему пощечину, после чего на бирже началась потасовка[596].

Несмотря на вмешательство Калонна, инвесторы-«быки» стали лоббировать свои интересы в Версале и сумели добиться аудиенции у короля. Согласно большинству известий, они убедили Людовика в том, что биржей овладел «дух ажиотажа», столь же пагубный, как биржевые спекуляции в Лондоне, если не хуже. Реакцией короля был еще один эдикт, датированный 24 января, который аннулировал предшествующие сделки, а Калонн своим вмешательством установил размер дивидендов в размере 150 ливров. Это окончательное решение, подтвержденное на еще одном собрании акционеров, привело публику в недоумение. Всем было ясно, что состоялась грандиозная битва, но кто вышел из нее победителем и кому благоволило правительство? Памфлетисты и нувеллисты приводили противоречивые свидетельства, наполненные загадочными деталями, а людям непосвященным было трудно прийти к какому-либо выводу, кроме понимания того, что публичная сфера стала включать некую совершенно новую территорию[597].

На этом биржевые спекуляции не прекратились – равно как и распространение памфлетов. Еще одна публикация, появившаяся в мае, придала новый импульс биржевым баталиям, поскольку ее автором был столь влиятельный полемист, как граф де Мирабо. Как мы уже видели выше, он приобрел всеобщую известность как общественный деятель, и любое его сочинение вызывало споры. В своем трактате De la Caisse d’escompte («О Ссудно-учетной кассе»), который представлял собой 225-страничное описание игры на бирже, Мирабо критиковал игроков на повышение и защищал их оппонентов. Несмотря на очевидную пристрастность, Мирабо утверждал, что подходит к описываемой теме как «философ» и придерживается строгого нейтралитета. Если он и признавал за собой какие-либо симпатии, то они были на стороне бедняков, а не богачей, и честных бизнесменов, а не «аристократов коммерции»[598]. Он утверждал, что Ссудно-учетная касса в конечном счете была государственным институтом, требующим надзора со стороны правительства, однако ее, увы, захватили крупные спекулянты, взвинтившие стоимость акций, голосуя за абсурдно высокие дивиденды на полугодовых собраниях акционеров. Поэтому Калонн, утверждал Мирабо, обоснованно взял инициативу в свои руки, издав эдикт от 16 января, который снизил размер дивидендов, установленный голосованием несколькими днями ранее. Однако затем «быки», дергая за ниточки в Версале, избавили себя от необходимости соблюдать собственные фьючерсные контракты в том виде, как это разрешалось королевским эдиктом от 24 января. Чтобы разъяснить эти маневры, одновременно сохраняя непредвзятую позицию философа, требовалась значительная сноровка, подкрепленная большим объемом документов, которые Мирабо явно предоставили его сторонники среди игроков на понижение. Разобравшись в деталях, доступных для посвященных, Мирабо пришел к однозначному выводу: эдикт от 24 января должен быть аннулирован, а правительству отныне следует защищать публичную сферу, препятствуя биржевому ажиотажу. Мирабо отрицал какие-либо намерения польстить властям предержащим, но в заключении своего сочинения пропел дифирамбы Калонну.

По утверждению современников, трактат «О Ссудно-учетной кассе» произвел «сенсацию». Вне зависимости от того, были ли читатели способны понимать аргументацию Мирабо, перед ними предстала фигура энергичного дельца-авантюриста, превратившегося в новый опасный для общества элемент. Однако вскоре распространился слух, что Мирабо в своем сочинении продвигал позицию игроков на понижение, а критики отмечали несоответствие между его восхвалениями Калонну и сложившейся репутацией Мирабо как независимого деятеля, который осмеивал двор и осуждал деспотизм. Так или иначе, ситуация вокруг Ссудно-учетной кассы открыла новое поле для общественных дискуссий, которое, несомненно, расширялось, поскольку в дальнейшем в их центре оказались другие акционерные компании, начиная с испанского банка Сан-Карлоса (Banque de Saint Charles), акции которого активно торговались на парижской бирже[599].

В своем следующем сочинении De la Banque d’Espagne dite de Saint-Charles («Об испанском банке Сан-Карлоса») Мирабо атаковал банк за то, что вокруг него возник agiotage наихудшего рода, ничуть не менее опасный, чем система Ло, поскольку раздутые котировки акций банка были привязаны к Compagnie des Philipinnes («Филиппинской компании»), представлявшей собой такую же несбыточную мечту, как и созданная Ло Compagnie du Mississippi («Компания Миссисипи»)[600]. Публикация этого памфлета была приурочена к новой волне спекуляций в июне, и в результате котировки акции испанского банка на бирже удалось сбить[601]. Но при этом подтвердилось мнение, что Мирабо писал по заказу спекулянтов-«медведей», несмотря на то что в продолжении своего сочинения, опубликованном в июле, он называл себя «патриотом», атакующим «банковских аристократов»[602]. Более того, критики Мирабо еще и обнаружили «тайный мотив» его памфлетов[603]. Согласно слухам, которые к тому времени постоянно подпитывались событиями на бирже, спекуляции приобрели политическую окраску потому, что Калонну нужно было спасти заем в размере 125 миллионов ливров, который он разместил в декабре. Но вместо того чтобы подписываться на него, «капиталисты» предпочитали вкладывать свои деньги в акции, которые в тот момент стремительно росли на бирже. Падение рынка привело бы к перетоку капитала в займы, поэтому правительство тайно поддерживало игроков на понижение.

В эдикте, который был провозглашен и напечатан массовым тиражом в Париже 7 августа 1785 года, о некоторых проблемах говорилось на языке, понятном простым горожанам. В тексте содержалось предупреждение, что биржевой ажиотаж принимает характер эпидемии, и объяснялась природа фьючерсных сделок, которые объявлялись вне закона, включая частные договоренности, заключаемые в кафе. В результате из «Кафе дю Каво» на несколько недель исчезли спекулянты, а на фондовой бирже произошел спад, однако новых подписчиков для правительственного займа привлечь не удалось. В сентябре спекуляции возобновились, причем еще более неистово, чем когда-либо прежде. Ходили слухи, что сделки с фьючерсами, несмотря на запрет, совершаются с бо́льшим количеством акций, чем существует на самом деле. Второго октября Калонн издал еще один эдикт, в котором был подтвержден запрет, введенный 7 августа, и назначил комиссию для разрешения конфликтов между спекулянтами. В необычной для таких документов преамбуле он предупредил публику, что во Франции никогда не случалось ничего подобного этой «безумной биржевой спекуляции», но король не позволит ее участникам «заманивать в ловушку общественное доверие, торгуя тем, чем они не обладают, чего они не могут предоставить и чего, возможно, даже не существует»[604].

Некоторые спекулянты осудили этот эдикт как «акт