Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

с революцией в Америке, веселье Фигаро, прогулки в общественных садах и развлечения на бульварах. Однако эта атмосфера была омрачена в 1787 году, когда накопившийся государственный долг привел к политическому кризису. Генеральный контролер Шарль-Александр де Калонн попытался избежать банкротства, убеждая Assemblée des notables (Собрание нотаблей) одобрить новые налоги. Отказ пойти навстречу этой инициативе привел к падению Калонна, формированию нового правительства и еще одной попытке повысить налоги, кульминацией которой стал отчаянный конфликт между короной и Парижским парламентом в 1788 году. Чтобы понять, как парижане восприняли эти события, необходимо отвлечься от политических сюжетов и сосредоточиться на двух, казалось бы, не связанных с политикой событиях, которые взбудоражили публику в 1787 году, – баталиях на фондовой бирже и одном нашумевшем судебном процессе о супружеской измене.

Часть пятая

Подземные толчки (1787)

Глава 28. Баталии на бирже

Для большинства парижан биржевые торги – если люди вообще знали об их существовании – происходили в непостижимой «области тьмы»[592]. Бедняков, которые тратили слишком много времени на то, чтобы заработать на хлеб насущный, биржа не волновала. Лица, имевшие свободный капитал, инвестировали его в rentes (ренты по аннуитетам)[593], землю или недвижимость, что обеспечивало не только доход, но и статус. Выкладывать солидные средства – espèces sonnantes et trébuchantes («живые» деньги) – за долю в акционерной компании, абстрактной структуре, которую никто в глаза не видел, было чем-то немыслимым. О существовании в Париже биржи знали многие горожане, однако мало кто смог бы ее найти, поскольку это слово не ассоциировалось с величественным зданием, как это было в Амстердаме. Парижская биржа с момента своего основания в 1563 году как «места» для заключения сделок между купцами функционировала в разных точках. К 1780 году она располагалась в особняке де Невэр напротив конюшен герцога Орлеанского на улице Вивьен, однако множество биржевых сделок совершалось неподалеку, в Пале-Рояле, в особенности в «Кафе дю Каво» и в «Татарском лагере» (camp des Tartares), месте для назначения встреч в дворцовых садах[594].

Пострадав от краха системы Джона Ло в 1720 году, парижане не испытывали симпатии к финансовым институтам, которые с виду были современными, но при этом имели подозрительно британский характер. Шотландский авантюрист Ло убедил герцога Орлеанского, регента при малолетнем Людовике XV, поддержать проект, в котором одновременно присутствовали создание национального банка, введение бумажной валюты, государственный долг, сбор налогов и акционерная компания с активами в баснословной стране Миссисипи. Скачок цен на акции привел к образованию пузыря, который лопнул, из‑за чего сотни людей потеряли свои состояния, и государство вернулось к старой системе займов с плавающими ставками, продавая ренты. До конца Старого порядка публика относилась к бумажным деньгам и акционерным обществам с глубоким недоверием. Компании, конечно же, существовали, однако это были частные партнерства, нередко создававшиеся под реализацию конкретного проекта (sociétés en commandite, товарищества на паях). Compagnie des Indes (Индийская компания), самая известная французская публичная компания, основанная в 1664 году, была пережитком эпохи меркантилизма. Она пережила систему Ло, но представляла собой монополию, подконтрольную короне, и в 1769 году потерпела крах. Казалось, что биржевым спекуляциям в то время не было места в публичной сфере.

Настроения изменились к 1785 году, когда была создана новая Индийская компания, а сфера публичных финансов расширилась и теперь включала биржевые операции. Травма, нанесенная системой Ло, не исчезла из коллективной памяти, однако незадолго до этого появилось примерно полдесятка публичных компаний, предлагавших услуги, значимые для повседневной жизни, такие как снабжение питьевой водой, страхование и предоставление наличных денег для погашения векселей. О колебаниях курсов акций парижане могли регулярно узнавать из публикаций в «Парижском ежедневнике». Эти сообщения были привлекательны сами по себе – даже для тех, кто никогда и не подумал бы о покупке акций, – поскольку в них рассказывалось, как люди зарабатывали и теряли состояния, делая ставки на бирже. Миллионы ливров платились за акции компаний, которые, казалось, появлялись из ниоткуда и сохраняли загадочную непрозрачность. Подобные спекуляции именовались словом agiotage – это слово, образованное от глагола agioter (играть на бирже), исходно было нейтральным, но приобрело негативный оттенок, подобно английскому stockjobbing (биржевые спекуляции). Это наводило на мысль, что спекулянты оперировали воображаемыми активами – стоимость, приписываемая акциям, не имела никакого отношения к их реальной ценности и могла завышаться или занижаться в зависимости от их репутации на бирже.

Некоторые спекуляции привлекали особое внимание, поскольку игроки торговали акциями, которыми они не владели. Они заключали фьючерсные контракты (marchés à terme, буквально: сделка на срок), соглашаясь заплатить определенную цену в будущий момент времени за акции той или иной компании, стоимость которых могла сильно колебаться в течение этого периода в зависимости от общего представления о ее надежности. Спекулянты-«быки» (joueurs à la hausse (игроки на повышение), или haussiers) делали ставку на то, что цена определенных акций вырастет, поэтому заключали контракт с каким-либо спекулянтом-соперником, который ставил против роста, на покупку акций по согласованной цене в назначенный день. Если котировки акций вырастали к указанной дате, можно было заплатить за них по условленной цене и продать по текущему, более высокому курсу, положив разницу в карман. Спекулянты-«медведи» (joueurs à la baisse (игроки на понижение), или baissiers) использовали ту же стратегию в обратном порядке. Они соглашались продать акции спекулянту-сопернику по текущему или более высокому курсу, и, если к назначенной дате продажи стоимость акций снижалась, могли приобрести их по выгодной цене и продать за оговоренную сумму.

Играть в такие игры, разумеется, могли только богатые – agioteurs или capitalistes, как их называли, – однако публика имела возможность быть их зрителем. Миллионы ливров переходили из рук в руки изо дня в день, а если само это зрелище было недостаточно завораживающим, то распространялись слухи о подпольных манипуляциях с ценами, даже в сговоре с правительством. Деньги и власть были великолепными темами для разговоров в кафе и винных лавках. Официальная пресса могла лишь приводить котировки, но не обсуждать биржевые спекуляции, поскольку эта тема имела деликатный характер, а правительство пыталось установить определенный контроль над биржей. Финансовые вопросы были неотделимы от политики еще со времен Кольбера. Калонн, занимая пост генерального контролера финансов, должен был поддерживать стабильность в этом секторе, а также препятствовать тому, чтобы новые компании оттягивали на себя капитал, необходимый для государственных займов. К тому же эти компании представляли собой еще одну угрозу. Стоимость их акций зависела от спроса, а спрос в конечном счете определялся общественным мнением – опасной силой, которая при определенных обстоятельствах могла быть обращена против правительства.

В 1785 году парижане стали замечать признаки активности в этой покрытой мраком зоне, где сходились финансы и политика. «Быки» и «медведи» пытались устанавливать будущую цену акций при помощи лучшего оружия, имевшегося в их распоряжении, – памфлетов. С 1785 по 1788 год биржевые спекулянты забрасывали публику брошюрами, призванными сформировать представление о стоимости компаний, акции которых продавались на бирже. Для этого привлекались самые известные авторы того времени: Мирабо был на стороне «медведей», Бомарше – на стороне «быков». Поначалу линии противостояния не были четко различимыми и постоянно перемещались, однако в марте 1787 года публика узнала, что именно в конечном счете стояло на кону – политическое выживание министра финансов.

Нувеллисты начали сообщать о «значительном брожении» на бирже еще в январе 1785 года[595]. Тогда разгорелся конфликт вокруг Caisse d’escompte (Ссудно-учетной кассы) – частного банка, который выполнял государственные функции, поскольку он в больших масштабах дисконтировал переводные векселя и ссужал деньги королевской казне. В 1783 году компания была на грани