Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

версии событий. А мадам Ламотт, одетая подобающим обстановке образом и в новой шляпе, сумела сдержать эмоции, но не смогла представить убедительные аргументы. После совещания, продолжавшегося с 17:00 до 19:30 с полуторачасовым перерывом на ужин, суд огласил вердикт. Дела против Рогана, Калиостро и Олива были прекращены, месье Ламотт, скрывавшийся где-то на Британских островах, был приговорен к пожизненному заключению на галерах, а мадам Ламотт – к порке, клейму на обоих плечах в виде буквы V (voleuse – воровка), ношению веревки на шее и пожизненному заключению в больнице Сальпетриер, имевшей недобрую славу тюрьмы для проституток.

После этого толпа окружила резиденцию кардинала и бурно приветствовала Рогана, ставшего свободным человеком и героем дня, хотя король незамедлительно сослал его в аббатство Шез-Дье в Оверни и лишил должности великого раздатчика милостыни. Изгнание ждало и Калиостро, также снискавшего аплодисменты толпы. Перед отъездом вместе с женой в Лондон он заявил, что благодарен французскому народу за поддержку, и в качестве прощального жеста подарил 100 луидоров мадемуазель Олива, которая вышла на свободу, но осталась без гроша с ребенком, рожденным в Бастилии. Тем временем парижане бронировали места с хорошим обзором, чтобы посмотреть на экзекуцию мадам Ламотт, которая, по слухам, должна была состояться на Гревской площади в полдень 21 июня. Однако во избежание массовых беспорядков власти решили привести приговор в исполнение в закрытом дворе Дворца правосудия в 6 часов утра указанного дня. Эту сцену видели лишь несколько человек, однако их рассказы вскоре распространились по городу, а подробные описания экзекуции появились в письмах и газетах.

Согласно поступавшим сообщениям, Ламотт не знала, какое наказание ее ожидает, поскольку ее держали изолированной в камере тюрьмы Консьержери. Когда служитель вывел ее заслушать произнесение приговора, она отказалась преклонить колени, как того требовала церемония. Тюремщики заставили Ламотт это сделать, а когда решение суда было зачитано, она закричала и стала так дико биться, что пятерым палачам пришлось прижать ее к земле. Они связали ей руки, намотали веревку на шею и потащили во Дворец правосудия. Ламотт отбивалась от них во дворе, катаясь по земле, пинаясь и крича. Пока главный палач держал в руках раскаленное клеймо в виде буквы V, остальные распороли на спине ее белое домашнее платье. Когда палач прижал клеймо к телу Ламотт, она была почти обнажена и извивалась так яростно, что клеймо соскользнуло, опалив бо́льшую часть ее спины, подмышки и грудь. Ламотт укусила одного из своих мучителей за руку, и когда она наконец потеряла сознание, частица его плоти еще оставалась у нее во рту. Затем ее отвезли в Сальпетриер, где она пришла в сознание, а затем снова провалилась в забытье. После того как раны Ламотт были обработаны, на нее надели тряпичную сорочку и отправили в общее помещение, где находились 72 женщины, в основном проститутки.

Несмотря на то что владельцы кафе получили от полиции распоряжение запретить посетителям обсуждать это преступление и последовавшее наказание, Париж был наводнен толками о деле об ожерелье. Два человека, обнаруженных полицейскими шпиками, были отправлены в Бастилию за «разговоры», а также было конфисковано множество брошюр на эту тему. Однако сдержать поток памфлетов, карикатур, песен и острот было невозможно. Парижане мастерили самодельные сборники судебных «мемуаров», покупали картинки с изображением 22 главных действующих лиц и помещали их на фронтисписы таких коллекций. Свою лепту в это брожение внес Калиостро, который после переезда в Лондон опубликовал еще один «мемуар», на сей раз с обвинениями против коменданта Бастилии Делоне и полицейского агента, проводившего обыск в его парижской резиденции после ареста – Калиостро утверждал, что ему не вернули деньги и имущество на сумму 150 тысяч ливров. Написанный в духе уязвленной чувствительности (sensiblerie), «мемуар» вызывал слезы у читателей, которые восприняли описанное в нем как свидетельство продолжающихся злоупотреблений властей. При поддержке д’Эпремениля, своего сторонника в парламенте, Калиостро рассчитывал отстоять заявленные требования в суде, но правительство их отклонило.

В июне 1787 года парижане с удивлением узнали, что мадам Ламотт сбежала из тюрьмы Сальпетриер. В газетах появились различные версии этой истории. В одной из них утверждалось, что с помощью сокамерницы она подняла брусчатку в отдаленном дворе, сделала подкоп под стену и исчезла, переодевшись мужчиной. В другой отмечалось, что Ламотт ждала карета, а следовательно, имел место какой-то заговор. Согласно самой экстравагантной версии, у мужа мадам Ламотт имелись компрометирующие письма от королевы, и он пригрозил их опубликовать, если власти не разрешат ей отправиться к нему в Лондон. Правительство якобы поддалось этому шантажу и тайно поучаствовало в побеге, приказав сделать отверстие в стене тюрьмы, через которое бежала Ламотт.

Эти письма были опубликованы в начале 1789 года в виде длинного приложения к мемуарам, якобы написанным мадам Ламотт в свое оправдание, где она изложила собственную версию случившегося. Из писем следовало, что кардинал и королева были любовниками и сообщниками в заговоре, цель которого заключалась в том, чтобы сделать Рогана премьер-министром и подчинить Францию австрийскому господству[574]. Несмотря на то что это была очевидная подделка, мемуары Ламотт относились к растущему корпусу скандальных сочинений, благодаря которым Мария-Антуанетта к 1793 году предстала сексуально озабоченным чудовищем, обреченным на гильотину. Нет никаких свидетельств того, что парижане придерживались столь диких представлений до 1789 года, однако в последние годы Старого порядка на королеву действительно было совершено несколько клеветнических нападок. Два полицейских инспектора, Жан-Клод Жаке де ла Дуэ и Пьер-Антуан-Огюст Гупиль, которым было поручено пресекать пасквили, на деле способствовали их публикации. Оба они в итоге оказались в Бастилии вместе с сотнями экземпляров сочинений наподобие Essais historiques sur la vie de Marie-Antoinette d’Autriche, reine de France («Исторические очерки о жизни Марии-Антуанетты Австрийской, королевы Франции»), которые удалось конфисковать и сохранить в качестве вещественных доказательств или для последующего уничтожения. Арди в своих дневниковых записях о деле об ожерелье упоминал «„Жизнь Марии-Антуанетты“ – эту ужасную клевету, направленную против королевы», а также аресты книготорговцев и уличных торговцев, продававших печатную продукцию с клеветническими выпадами в адрес королевы наподобие сочинения Les Nuits d’Antoinette («Ночи Антуанетты»)[575].

Значительную часть печатной клеветы полиции, вероятно, удавалось пресекать, однако остановить сплетни было невозможно. Известия о фантастической роскоши королевы приводили парижан в ужас: сообщалось, что в 1781 году для нее были приобретены бриллианты на сумму 750 тысяч ливров, в 1785 году были изготовлены серьги за 800 тысяч ливров, а в 1787 году был куплен фарфоровый сервиз почти за миллион ливров. Люди пересказывали друг другу истории о расточительности Марии-Антуанетты, например о том, как она проиграла в карты 300 тысяч ливров за один вечер. Но наибольшее сожаление вызывало то, что король подарил ей замок Сен-Клу стоимостью 6 миллионов ливров, а также было заплачено 1,6 миллиона ливров за соседнее поместье, которое был вынужден продать его владелец. По слухам, министр финансов Калонн поощрял пристрастие Марии-Антуанетты к роскоши и щедро одалживал ей деньги, чтобы укрепить свое положение при дворе. Парижане опасались, что эти «хищения» приведут государство к банкротству. В 1787 году, когда королева давала балы в разгар финансового кризиса, ее называли «мадам Дефицит»[576].

Когда в 1781 году Мария-Антуанетта родила дофина, Париж взорвался от восторга, и при ее появлении в королевской ложе Оперы ей неизменно аплодировали. Но во время официального визита в Париж в мае 1785 года простые люди отказывались кричать «Да здравствует королева!», когда она проезжала по улицам. Одни объясняли это пренебрежительное отношение тем, что Мария-Антуанетта не зашла в церковь Св. Женевьевы, где ее ждали для молитвы об избавлении от засухи, сильно отягощавшей жизнь парижской бедноты. Другие увидели в этом событии результат распространения