Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

так же завладел воображением впечатлительного кардинала. В результате, как утверждалось, Роган воспылал к королеве «дерзкой и преступной страстью. Его оказалось легко убедить, что королеве будет приятно получить ожерелье в подарок. Говорят, что Калиостро своими оккультными манипуляциями показал ему видéние, в котором королева ответила на его страсть»[556].

Калиостро стал играть все более важную роль в этой истории в том виде, как ее пересказывали в Париже после того, как 22 августа он был заключен в Бастилию вместе со своей женой. Сочетание обаяния и шарлатанства позволило ему подчинить себе Рогана, и еще с 1781 года Калиостро находился в тесном контакте с кардиналом в Страсбурге[557]. Соблазненный утверждением Калиостро, что тот почерпнул знания о глубочайших тайнах вселенной из древнеегипетских источников, Роган поверил, будто граф обладает оккультной силой – может лечить болезни, превращать железо в золото и заглядывать в будущее. Согласно различным сообщениям о его происхождении, Калиостро мог быть сыном то ли османского паши, то ли магистра Мальтийского ордена, то ли правителя Египта. Утверждалось, что ему было по меньшей мере 300 лет, а возможно, даже пара тысяч, поскольку, по слухам, он сидел за столом во время брака в Кане Галилейской. Во время дознания в Бастилии на вопрос о том, сожалеет ли он о своем образе жизни, Калиостро ответил, что все еще испытывает ужас от убийства римского полководца Помпея (28 сентября 48 года до н. э.), хотя и совершил его по приказу[558].

Подобные истории прибавлялись одна к другой на протяжении всей осени 1785 года – какие-то из них просачивались из показаний на допросах, какие-то были сфабрикованы[559]. Но никакого связного сюжета в представлении парижан не складывалось, пока не стали появляться судебные докладные записки. Людовик XVI предоставил Рогану право выбора суда, и тот предпочел предстать перед Парижским парламентом, а не вверять свою судьбу специальной комиссии или взывать к королевской милости. Парламентский суд, который должен был происходить в присутствии старших магистратов в Большой палате, предполагал сложную процедуру. На предварительном этапе заключенные дали показания, и один из судей, назначенный в качестве докладчика (rapporteur), обобщил эти материалы в рапорте, где рекомендовал провести судебное разбирательство. 15 декабря, когда суд принял рекомендацию, статус заключенных изменился. Основанием для их пребывания в Бастилии больше не было исключительно распоряжение короля, то есть внесудебный ордер на арест, – теперь они стали заключенными, обвиняемыми в преступлении, решение по которому должен вынести суд. С этого момента режим содержания Рогана стал более жестким. Ранее ему отвели большие апартаменты в Бастилии, где он давал званые обеды на двадцать персон, включая дам, а комендант Бастилии Делоне возил кардинала в карете по бульварам. Но после того, как парламент признал Рогана заключенным, к нему ограничили доступ посетителей, а также ему, как и остальным обвиняемым, пришлось пройти через процедуры второго этапа суда. Их подвергали допросам и очным ставкам – во время этих драматичных сцен подсудимые оказывались лицом к лицу и должны были отвечать на свидетельства в свой адрес, – а тем временем прокуроры готовили государственное обвинительное заключение. В то же время заключенные продолжали советоваться со своими адвокатами, которые на протяжении всего процесса публиковали докладные записки. Как и в случае с делом Бомарше против Гезмана и многими другими судебными делами, эти «мемуары», формально призванные выступать в качестве юридических заключений, превращались в манифесты, апеллировавшие к мнению публики.

Адвокат мадам Ламотт, подписывавшийся просто «Дуайо», опубликовал первые «мемуары» 26 ноября 1785 года. Несмотря на дурной стиль и отдельные противоречия, вина за преступление в этом тексте возлагалась на Рогана и в особенности на Калиостро, который был представлен публике как очевидный шарлатан. Читатели познакомились с рассказами о его загадочном происхождении – он был назван португальским евреем, греком или египтянином – и невероятном возрасте, включая историю о присутствии Калиостро на браке в Кане. Сообщалось и о том, как он охмурил Рогана, вызывая духов умерших и отсутствующих людей с помощью ритуалов, в которых использовалось множество атрибутов – мечи, кинжалы, кресты, свечи и факелы. Во время одного из таких ритуалов некая девственница увидела королеву в сопровождении ангела в графине с чистой водой, когда Калиостро держал меч над ее головой и вызывал католических и египетских духов. В тексте Дуайо также подробно рассматривалась генеалогия мадам Ламотт с целью доказать, что особа королевской крови не могла быть замешанной в мошенничестве, и делался вывод, что она не имела никакого отношения к покупке ожерелья или к предполагаемому подарку королеве. Упоминались и утверждения о странной «беседе», которую Роган якобы имел с королевой в полночь в парке Версаля, но лишь для того, чтобы тут же отмести их как абсурдные[560].

Вне зависимости от того, насколько это было абсурдно, «мемуар» Дуайо явно был рассчитан на широкую публику. Парижане мгновенно раскупили 4000 экземпляров документа и жарко его обсуждали. Зарубежная франкоязычная пресса, в особенности «Лейденская газета», у которой имелись информаторы среди сторонников Рогана, еженедельно освещала это дело. Тот же сюжет стал главной темой нелегальных листков, где публиковались различные анекдоты, причем чем откровеннее, тем лучше. Как утверждалось в «Тайных заметках», мадам Ламотт убедила одного парижского ювелира создать устройство, напоминающее табакерку, и поместить в него выдвижной портрет королевы в полуобнаженном виде. Юрист пришел в ужас от этой затеи, но согласился после того, как Ламотт заверила его, будто сама королева хотела, чтобы такой предмет появился и его можно было передать Рогану в знак ее «удовлетворения». В «Тайной переписке» распространялись истории об оргиях Рогана, включая выступления актеров, которые имитировали позы из непристойных сонетов Пьетро Аретино. Но сенсационным анекдотам, сопровождаемым стихами и эпиграммами, принадлежало в прессе меньше места, чем сообщениям об общем характере дела и попыткам в нем разобраться. Парижане бесконечно гадали о скрытых причинах случившегося, поскольку не могли поверить, что богатый князь церкви мог быть замешан в гнусной афере. По мере того как публика следила за развитием событий, дело об ожерелье казалось ей все более «непонятным» – «непроходимым лабиринтом», как говорилось в публикации «Нижнерейнского вестника». Город был наводнен «тысячами противоречивых слухов», констатировал Арди в своем дневнике. Ни одному из них нельзя было верить, но все они усиливали общее ощущение, что арест Рогана был актом «деспотизма и произвола властей»[561].

Более четкое представление об этом деле парижане стали получать в декабре, когда судебный докладчик проинформировал парламент о показаниях, взятых у заключенных в Бастилии. 15 декабря Большая палата решила начать судебный процесс над четырьмя из них: Роганом, мадам Ламотт, ее мужем (который бежал в Ирландию) и мадемуазель Олива. Об аресте последней стало известно в октябре, хотя прежде ее имя не слишком фигурировало в слухах о хитросплетениях дела об ожерелье. Но как только обвинители начали готовить свое заключение – в ходе допросов и очных ставок, которые продолжались до 6 мая, – именно она стала главной подозреваемой. Однако судебное разбирательство было секретным, и парижане полагались на сплетни, которые часто казались слишком притянутыми за уши, чтобы воспринимать их всерьез, пока 20 марта адвокат мадемуазель Олива не опубликовал «мемуар», благодаря которому это дело приняло новый оборот и стало еще более впечатляющим[562].

Этот «мемуар», написанный от первого лица в жанре прошения Олива о справедливости из одиночного заключения в башне Бастилии, читался как роман. Мадемуазель Олива родилась в бедной семье, осиротела в юном возрасте, была воспитана друзьями семьи, а затем ими брошена. Она зарабатывала на жизнь (хотя и не говорила об этом прямо), будучи куртизанкой в Пале-Рояле. Самозваный «граф» де Ламотт подцепил ее не для секса, а, по его утверждению, для одной услуги по просьбе королевы, которую