Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

момент, когда оппоненты Бомарше, в особенности Мирабо, задавали новый тон публичным дискуссиям. На место смеха приходил гнев, а вместе с ним и моральное негодование. К 1789 году парижане убедились, что песнями дело вовсе не заканчивается.

Глава 25. Мрачные тайны деспотизма

В те времена, когда культ знаменитостей только начинал приобретать историческое значение, в одном ряду с Бомарше среди самых известных и скандальных общественных деятелей Франции стояли еще два писателя – Симон-Николя-Анри Линге и Оноре-Габриэль Рикети, граф де Мирабо[533]. В 1783 году с интервалом в несколько месяцев они опубликовали книги на одну и ту же тему – «тайные ужасы деспотизма», дав им одинаковую трактовку, пробуждавшую гнев и негодование у читателей. Подобно Бомарше, оба обожали скандалы и провоцировали полемику, но вместо того, чтобы поражать своих врагов остроумием, Линге и Мирабо делали ставку на разоблачения и моральное осуждение. Оба провели несколько лет в тюрьме, став жертвой lettres de cachet (внесудебных ордеров на арест), а затем описали собственный опыт в бестселлерах, которые подпитывали растущее чувство возмущения произволом государства.

Линге первоначально сделал себе имя как адвокат, который брался за весьма громкие дела – в частности, дело шевалье де Лабарра, который в итоге был казнен за святотатство, – и превращал их в зрелища с помощью пламенных речей[534]. В 1775 году он направил свое красноречие на профессиональных юристов и после нападок на самого известного судебного адвоката столицы Пьера-Жана-Батиста Жербье был исключен из Парижской коллегии адвокатов. Затем Линге стал писать памфлеты и заниматься журналистикой, вымещая свое негодование на широком круге общественных деятелей и институтов – «философах», в частности д’Аламбере, физиократах (в особенности Тюрго), Французской академии, которую он высмеивал как оплот элитарной тирании, и Парижском парламенте, который он осуждал за сохранение корпоративных привилегий.

Линге блестяще шел против течения и занимал непопулярные позиции, что парадоксальным образом встречало поддержку публики. Он наслаждался парадоксами. Отстаивая свободу и просветительские реформы, Линге выступал за абсолютизм и принижал значение величайших деятелей эпохи Просвещения, в том числе Ньютона и Монтескье. Он преподносил себя как защитника бедняков и потому выступал за союз простого народа и монархии в противовес корпоративным структурам и любым видам привилегий. При этом в его сочинениях утверждалось, что рабство, в котором фактически находятся трудящиеся классы, неизбежно в обществе, основанном на частной собственности. Он был против французского вмешательства в Американскую революцию на стороне колонистов, поскольку это дорого обходилось налогоплательщикам, а в 1788 году и вовсе посоветовал королевской семье объявить банкротство: такой шаг привел бы к разорению рантье и подорвал кредитоспособность государства, но позволил бы ликвидировать долги короны без увеличения налогов на бедных. Линге страстно обращался к публике по этим темам со страниц издания Annales politiques, civiles et littéraires («Политические, гражданские и литературные анналы»), которое он создал в 1777 году и редактировал из‑за границы (Лондон и Брюссель) – несмотря на неудачи и перерывы, оно продолжало выходить до 1792 года. Благодаря своему таланту – умению выбирать провокационные сюжеты и драматизировать их с помощью яркого языка – Линге превратил «Анналы» в один из самых популярных и успешных журналов на французском языке. У Линге было множество врагов, но имелись и могущественные сторонники, включая Людовика XVI и других членов королевской семьи, которые, по общему мнению, считали его журнал своим предпочтительным источником информации.

Однако в сентябре 1780 года, когда Линге находился с визитом в Париже, он был заключен в Бастилию – как утверждалось, в сопровождении конвоя. Парижская публика несколько недель гадала о причинах его ареста. Одни связывали это с оскорбительным письмом, которое Линге направил маршалу герцогу де Дюрасу, а другие полагали, что все написанное им уже не могло оставаться без последствий. Как и во всех прочих случаях, это embastillement (заключение в Бастилию) не сопровождалось никакими судебными процедурами и официальными сообщениями. Линге просто исчез, и о нем не было никаких известий так долго, что ходили слухи, будто его тайно повесил государственный палач. Однако судьба Линге провоцировала гневные пересуды среди парижан, которые стремились узнать, какой была подлинная причина его заточения. Когда Линге наконец был освобожден в мае 1782 года, он объявил, что расскажет обо всем, что с ним происходило, в книге под названием Mémoires sur la Bastille («Воспоминания о Бастилии»)[535].

Что касается Мирабо, чья скандальная известность в дальнейшем затмила Линге, то на момент своего ареста тремя годами ранее, в мае 1777 года, он не был столь хорошо знаком публике[536]. Впрочем, к тому времени Мирабо уже успел приобрести впечатляющую репутацию. После его освобождения в августе 1782 года один нувеллист и правда утверждал, что жизнь Мирабо напоминает роман, описывая отдельные эпизоды его биографии, как будто это были главы из любовно-авантюрного романа. Вот что собой представляла эта биография[537]. Внешность Мирабо описывалась идиомой beau-laid («красивый урод»): его лицо было обезображено следами оспы. Неотразимый в своем уродстве и излучающий энергию, Мирабо нарушал всевозможные правила, соблазнял женщин и как только мог бросал вызов властям. В юности, когда он был безрассудным кавалеристом, дурное поведение и любовные похождения довели Мирабо до заключения в цитадели Иль-де-Ре, после того как его отец, маркиз де Мирабо, знаменитый физиократ, сам добыл lettre de cachet – указ об аресте сына без суда и следствия. После освобождения Мирабо затеял интригу, намереваясь жениться на наследнице крупного состояния, которая была помолвлена с другим человеком. Ему удалось жениться на ней, однако он не смог получить приданого, поскольку разгульный образ жизни Мирабо оттолкнул от него не только собственного отца, но и отца его супруги. После того как долги Мирабо достигли 300 тысяч ливров, он ушел от жены и снова угодил в тюрьму на основании еще одного документа о внесудебном аресте. В крепости Жу, где оказался Мирабо, с ним обращались мягко, и он смог часто бывать в кругу «отцов» близлежащего города Понтарлье. После того как он соблазнил 22-летнюю супругу 70-летнего маркиза де Монье, они сбежали в Швейцарию, а затем в Амстердам, где Мирабо добывал скудные средства литературной поденщиной. Тем временем суд в Понтарлье приговорил его к смертной казни за совращение и похищение, а парижская полиция направила секретного агента арестовать Мирабо и его возлюбленную, заручившись поддержкой нидерландских властей. В мае 1777 года они были схвачены и отправлены в заточение во Францию: Мария-Тереза де Монье, больше известная как Софи, была помещена в монастырь, а сам Мирабо на основании уже третьего lettre de cachet – в Венсенский замок.

Эта версия биографии Мирабо – в основном точная, хотя местами и дополненная экстравагантными деталями, – широко распространялась в Париже в 1783 году, однако в ней рассказывалась только половина истории его жизни. Мирабо получил прекрасное образование и в ссылке, куда он был отправлен в 1772 году по настоянию своего отца, написал свою первую книгу Essai sur le despotisme («Рассуждение о деспотизме»), которая продемонстрировала как его писательский талант, так и ненависть к произволу властей. За три года, проведенных в Венсенском замке, он завершил три работы: Erotika biblion («Эротическая Библия») – порнографический псевдотрактат, наполненный цитатами из библейских и классических источников о сексуальной жизни в древности; Ma Conversion («Мое обращение») (в дальнейшем он был переиздан под заголовком Le Libertin de qualité, ou confidences d’un prisonnier de Vincennes, «Знатный вольнодумец, или Откровения венсенского узника») – повествование о его эротических приключениях, а также сочинение Des Lettres de cachet et des prisons d’état («Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах»)[538], двухтомный трактат о деспотизме, который сделал Мирабо знаменитостью. В последующие годы он изо всех сил старался выступать в образе распутника-аристократа-авантюриста, подогревая интерес к своему творчеству.