Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

жизни Бомарше, который его враги опубликовали в виде пародийного Prospectus (рекламного проспекта) к его фальшивой четырехтомной биографии[509]. В этом тексте карьера Бомарше преподносилась как похождения негодяя, однако без особого эффекта, поскольку публика возлюбила негодяев еще со времен Мольера. От мольеровского Скапена до Фигаро Бомарше слуги на французской сцене всегда обманывали своих хозяев, причем, как следует из автобиографического монолога в пятом действии «Женитьбы Фигаро», главного героя можно с легкостью отождествить с Бомарше. Кроме того, монолог Фигаро с нападками на его хозяина, графа Альмавиву, можно истолковать как приговор Старому порядку. Была ли пьеса Бомарше по сути своей политической, как ее интерпретировали последующие поколения читателей, или же это был фарс со счастливым концом, где все действительно заканчивается песнями?[510]

Споры, предшествовавшие постановке «Женитьбы Фигаро», и полемика, развернувшаяся позднее, свидетельствуют о том, насколько эта пьеса была созвучна настроениям публики. Большинство парижан, конечно же, не располагали всей полнотой сведений о том, какие интриги предпринимал Бомарше ради постановки своей пьесы, однако известия об этом появлялись в рукописных новостях и просачивались в разговоры в кафе. В сентябре 1781 года в «Тайных заметках» сообщалось, что Бомарше завершил свою новую пьесу и пытается убедить «Комеди Франсез» поставить ее на сцене. Спустя год утверждалось, что он так ничего и не добился – главным образом потому, что пьеса была признана «совершенно вольнодумной и непристойной» (ordurière)[511]. Последняя формулировка часто появляется и в последующих публикациях, в которых упоминались слухи о частных читках и постановках. В июне 1783 года Бомарше организовал постановку «Фигаро» для придворных, однако в последний момент Людовик XVI запретил представление, поскольку, по слухам, счел пьесу «неподходящей для исполнения» и «непристойной»[512]. Тем не менее Бомарше удалось устроить частное представление в присутствии графа д’Артуа и нескольких влиятельных придворных в замке графа де Водрейля. В последующих слухах утверждалось, что они объявили пьесу «крайне аморальной и абсолютно недопустимой в общественном театре»[513]. Однако Бомарше нажимал на имевшиеся у него рычаги и настаивал на своем, пока не убедил барона де Бретейля, который в качестве министра королевского двора обладал полномочиями в Париже, послушать читку пьесы в компании полудюжины влиятельных литераторов. На этом собрании Бомарше так успешно отстаивал свое сочинение, что Бретейль в конце концов дал разрешение на публичный показ «Фигаро» в театре «Комеди Франсез»[514]. Сообщения обо всех этих препятствиях и успехах Бомарше в их преодолении послужили мощной рекламой. Когда пьеса была представлена на сцене, она, естественно, произвела фурор.

Основной реакцией публики был смех. «Все только и делают, что смеются», – писал один подпольный хроникер, рассказывая о реакции на первые представления[515]. Бомарше запечатлел тот элемент французской культуры XVIII века, который, по его собственному утверждению, в тот момент находился под угрозой, – а именно веселость как противовес тенденции к морализаторству и сентиментальности. Фигаро и был олицетворением веселости (gaieté) – это слово характеризует его на протяжении всей пьесы, к тому же он был в некотором роде плутом или по меньшей мере беззаботным интриганом. Смеясь над интригами Фигаро и других персонажей, зрители становились соучастниками эротических шалостей, которыми был пронизан сюжет[516].

Для сегодняшней публики откровенная чувственность на сцене, вероятно, привычна, однако парижан XVIII века это шокировало. «Женитьба Фигаро» пронизана сексом, начиная с откровенного признания графа Альмавивы, что он планирует купить тело Сюзанны на основании некой новой разновидности droit du seigneur (права сеньора), которое якобы давало господину право лишить девственности крестьянскую невесту в первую брачную ночь. Почти все персонажи, включая графиню Альмавиву, погрязли в любовных интригах. Керубино, воплощение юношеского либидо, представляет, как раздевает графиню «булавка за булавкой»[517], а затем графиня и Сюзанна частично раздевают его самого, восхищаясь его плотью и затем наряжая его девушкой. Роль Керубино, которую исполняла женщина, излучает сексуальную двусмысленность, а его желание распространяется на все окружающее, даже на деревья[518]. Сексуальная тема пьесы достигает кульминации в заключительном акте, где граф собирается заняться любовью с Сюзанной в павильоне на сцене (для театралов XVIII века этот эпизод был особенно шокирующим), однако его планы спутывает появление жены, переодетой в одежду Сюзанны. В пьесах, предшествовавших «Фигаро», тоже было множество любовных интриг, но ни в одной из них секс не демонстрировался настолько открыто и без осуждения с позиций общепринятой морали.

В «Женитьбе Фигаро» были и другие провокационные моменты. В основе сюжета лежало унижение знатного аристократа его слугой, и Фигаро отпускал сатирические замечания на многие щекотливые темы. Он высмеивал и осуждал цензуру, практики тогдашней дипломатии, бессмысленные убийства в войнах, систему правосудия и Бастилию. Зрители аплодировали браваде Фигаро в его монологе с нападками на графа: «Вы дали себе труд родиться, только и всего» (действие V, явление III). Однако большинство театралов все же придерживалось мнения, которое высказал Мейстер, приняв подобные критические выпады всего лишь за «несколько забавных моментов, которые, по сути, совершенно неспособны быть слишком уж опасными»[519].

Современники редко упоминали о политическом подтексте пьесы, сосредоточившись на аморальных, по их мнению, эпизодах, хотя их возмущение не заглушало того смеха, который вызвал «Фигаро», и не мешало их желанию заполучить билеты на ее постановку в театре. Перед пятым представлением недруги Бомарше бросили с балкона в партер отпечатанные стихи с его критикой, спровоцировав потасовку. В этих стихах персонажи «Фигаро» назывались сборищем негодяев и утверждалось, что каждый из них олицетворяет собой тот или иной порок, а все эти пороки сливаются в фигуре Фигаро, который воплотил характер самого Бомарше[520]. Еще одно похожее стихотворение получило более широкое распространение, поскольку было написано для исполнения «в духе „Фигаро“». Эпиграммы, шутки, статьи в литературных обозрениях и письма в редакцию «Парижского ежедневника» дополняли критику пьесы, содержание которой, как выразился один газетчик, можно было охарактеризовать всего одним словом – «аморальность»[521]. В ответ Бомарше заявил, что разоблачает аморальное поведение, а не одобряет его, и затем сообщил (что было воспринято как попытка привлечь внимание публики), что с негодованием отверг просьбу нескольких знатных дам усадить их в закрытой ложе, дабы они могли посмотреть пьесу, оставаясь незамеченными[522]. Издатель Жан-Батист-Антуан Суар в выступлении во Французской академии выразил сожаление по поводу безнравственности пьесы, а затем в открытом письме обвинил Бомарше в унижении французской сцены. К хору критиков присоединился и архиепископ Парижский в своем воззвании (mandement) к верующим в начале Великого поста 1785 года[523]. Как правило, в таких обращениях присутствовало разрешение для некоторых католиков есть яйца в период воздержания от мяса перед Пасхой. Однако на сей раз архиепископ не только разрешал есть яйца, но и атаковал «Женитьбу Фигаро», издание Вольтера и парижскую Оперу, где Бомарше планировал новую постановку. Бомарше незамедлительно ответил на это таким куплетом:

Suivons tous les commandements

Des mandements

Sur Figaro, sur l’opéra

Et cetera

L’on y voit des conseils tout neufs

A propos d’œufs [524].

Соблюдем же все распоряженья

Воззвания

О «Фигаро», об опере

И проч.

В нем видим мы и новые советы

Касательно яиц.

Стараясь удержать смех на своей стороне, Бомарше одновременно пытался укрепить свою репутацию гуманиста. Средства, вырученные от пятидесятого представления «Фигаро», он направил в некое «благотворительное учреждение» на нужды неимущих кормилиц, вскармливающих