Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Глава 23. Человек может вылечить все болезни

«Одержимость воздушными шарами, похоже, утихает, – записал Арди в своем дневнике 1 мая 1784 года, – а на смену ей приходит животный магнетизм, изобретенный одним немецким врачом, г-ном Месмером». На деле животный магнетизм, или месмеризм, не просто вытеснил полеты на воздушных шарах из поля внимания парижан – во времена повального увлечения наукой в 1780‑х годах именно эта тема породила больше всего сочинений и дискуссий. Говорить о моде в данном случае было бы несправедливо. Как и увлечение воздушными шарами, интерес к месмеризму демонстрировал нечто более глубокое – решительную трансформацию коллективных представлений о мире, которая набирала силу с начала XVIII века. Парижане воочию увидели то, о чем вещали философы: Разум способен расшифровать законы природы, а Человек может летать. В свою очередь, в учении Месмера утверждалось, что человек может излечивать болезни, и по мере того, как случаев исцеления Месмером становилось все больше, парижане приходили к убеждению, что человек способен на все.

Франц Антон Месмер был венским врачом, который написал диссертацию о влиянии небесных тел на здоровье человека и ввел особую практику лечения с использованием новых методов[478]. Он утверждал, что открыл невидимый флюид, который пронизывает все на свете – пространство, предметы и живых существ. Его сила осуществлялась таким же образом, как магнит притягивает железные опилки, а поскольку флюид действовал на животных, Месмер назвал свою систему животным магнетизмом. Согласно этому учению, человеческое тело, подобно магниту, имеет «полюса», которые направляют поток флюида из внешних источников. Когда свободному течению флюида мешают какие-либо «препятствия», человек заболевает. Устранить эти препятствия можно при помощи умелых прикосновений, которые именовались «магнетизирующими», а затем и «гипнотизирующими», – иногда они вызывали «кризис» или судороги, но восстанавливали «гармонию»[479].

Несмотря на свою экзотическую терминологию, теория Месмера была не более экстравагантной, чем многие научные доктрины, которые восхищали парижан на протяжении всего XVIII века. После того как Ньютон доказал, что все тела притягиваются друг к другу по одному и тому же закону, ученые обнаружили, что невидимые силы действуют повсюду, а обычные люди прилагали все усилия, чтобы совместить эти открытия с устаревшими представлениями о мире. Например, опубликованная в «Парижском ежедневнике» статья об одном из фундаментальных экспериментов Антуана Лавуазье начиналась с указания на древнее поверье, что мир состоит из четырех основных элементов: земли, воздуха, воды и огня. Однако Лавуазье, следуя за Генри Кавендишем и Джозефом Пристли, доказал, что вода является не простой субстанцией, а сочетанием air inflammable («воспламеняющегося воздуха»), который он назвал водородом, и air déphlogistiqué (кислорода)[480]. Таким образом, в статье делался вывод, что первоначальных элементов было не четыре, а три[481].

Как ни трудно было разобраться в науке – кто из читателей «Парижского ежедневника» мог понять, что Лавуазье совершает революцию в химии? – это все равно было захватывающе. Ученые обнаружили невидимые силы, действующие в самом сердце природы. Ньютон, несмотря на свое отвращение к умозрениям, в последнем параграфе Principia («Математических начал натуральной философии»), изданных в 1713 году, рассуждал о «некотором тончайшем эфире, проникающем все сплошные тела и в них содержащемся». Франклин представлял электричество как единый невидимый флюид. Альбрехт фон Галлер открыл невидимый одушевляющий принцип, названный им «раздражимостью». К аналогичному выводу пришел Луиджи Гальвани, экспериментируя с «животным электричеством». Жорж-Луи Леклерк де Бюффон считал, что органическую жизнь определяет незаметная «внутренняя форма» (moule intérieur). А врачи из медицинской школы Монпелье, в частности Теофиль де Бордо и Поль-Жозеф Бартез, понимали здоровье как действие невидимой жизненной силы.

Более популярные авторы, например Этьен-Клод Маривец, М.-А. Туре и Жан-Луи Карра, называли себя преемниками Ньютона и публиковали космологические сочинения, где постулировалось наличие сил, которые движут планетами, но остаются невидимыми для человеческого глаза. Врач-философ Жан-Поль Марат, до того как с головой окунуться во Французскую революцию, выдвинул революционную теорию огня, а Робеспьер прославился как юрист, защищавший использование громоотводов. Все они, как и Месмер, принадлежали к поколению, которое за объяснением любых природных явлений обращалось к науке[482].

Отличие системы Месмера от других заключалось не столько в космологической теории, сколько в ее практическом применении. Месмер устанавливал rapport (связь, контакт) со своими пациентами, проводя руками по их телам, стремясь усилить приток флюида, особенно в тех местах, где они ощущали боль. Одним из чувствительных мест были hypocondres (подреберные зоны) в области живота. Поскольку считалось, что мужчины часто гипнотизируют женщин, эта практика способствовала слухам о соблазнении и делала месмеризм еще более заманчивым для парижан. Тем не менее Месмер аттестовал себя респектабельным и образованным врачом. Он хорошо знал семью Моцарт и, как утверждалось, предоставил свой сад в Вене для первого исполнения оперы Bastien und Bastienne («Бастьен и Бастьенна»), сочиненной Вольфгангом Амадеем в возрасте двенадцати лет. В дальнейшем Моцарт, сохранявший связь с Месмером, включил месмерический эпизод в оперу Così fan tutte («Так поступают все женщины, или Школа влюбленных»).

Появившись в Париже в 1778 году, Месмер поселился в апартаментах на Вандомской площади и вскоре приобрел преданных последователей – пациентов, свидетельствовавших о его успехах в избавлении от всевозможных недугов. Однако к тому времени его лечение уже включало методы, которые быстро приобрели сомнительную славу. Парижан особенно заинтриговал baquet – большой круглый чан, наполненный магнетизированными минералами и водой, закрытый сверху и пронизанный отверстиями, из которых торчали подвижные железные стержни. Пациенты сидели вокруг чана, прикладывая изогнутые концы стержней к тем частям своего тела, в которых испытывали самую острую боль. Считалось, что, впитывая флюид из чана, они передают его друг другу с помощью веревки, которая связывала их вместе, держась за руки и образуя «цепочку». Когда флюид прорывался через «препятствие», у пациента нередко случался «кризис», и тогда Антуан, слуга Месмера, переносил его в «кризисные покои», специальную комнату, пол которой был покрыт матрасами. Несмотря на периодические пронзительные крики, вызванные кризисами, процедуры проходили в спокойной и умиротворенной атмосфере, которую отчасти поддерживала музыка – успокаивающие пьесы, исполняемые на заднем плане пианистом, певцом или мастером игры на стеклянной «гармонике». Последнее устройство состояло из стаканов, в разной степени наполненных водой, которые издавали звуки, когда исполнитель тер их края пальцем. Месмер, утверждавший, что флюид передается с помощью музыки, сам играл на «гармонике», а Моцарт сочинял для нее пьесы.

Хотя Месмер проводил сеансы в закрытом режиме и отказывался разглашать глубочайшие секреты своей науки, информация о его теории и практике просочилась в публику. Все связанное с месмеризмом разжигало любопытство парижан – его экзотические декорации, атрибутика, привкус скандала и открытый бунт против ортодоксальных медицинских практик, которые мало способствовали излечению от болезней, а зачастую их усугубляли, как утверждали скептики со времен Мольера. Теория Месмера могла быть совместима с деизмом, однако он не придавал ей религиозного значения. Он описывал свою доктрину как «науку наук», которая объясняет гравитацию, электричество, минеральный магнетизм, «воспламеняемый воздух» и любые чудеса природы, будоражившие воображение европейцев с XVII века.

Парижане узнавали о месмеризме из сплетен: что именно происходило в «кризисных покоях»? почему пациентов так активно гладили по «подреберью»? – а затем из сообщений о попытках Месмера добиться одобрения своего открытия научными организациями – сначала Академией наук, затем Королевским медицинским обществом и, наконец, медицинским факультетом Парижского университета. Всякий раз Месмеру удавалось привлечь на свою сторону одного-двух человек, но добиться официальных слушаний не получалось, а требования создать комиссию, которая проверила бы положительные результаты