Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

Успешный полет вызвал волну «всеобщего воодушевления». Парижане, взбудораженные тем, что стали свидетелями исторического события, открыли подписку на установку памятника на месте, где аппарат вернулся на землю[458].

Десять дней спустя Шарль и Николя-Луи Робер, создавшие увеличенную версию своего водородного аэростата, совершили второй пилотируемый полет, который привлек еще больше внимания, чем первый. Шарль получил разрешение запустить свой воздушный шар из сада Тюильри, где публика могла осмотреть его аппарат, прикрепленный к двум деревьям и охраняемый днем и ночью. Парижане стремительно раскупили все 12 800 билетов на места внутри закрытой зоны, которые Шарль продавал по три ливра. Однако незадолго до запуска его запретил король, который мог бы позволить посадить в корзину вместо Шарля и Робера двух каких-нибудь осужденных преступников, но не разрешил рисковать жизнью своим уважаемым подданным. Шарль выразил решительный протест барону де Бретейлю, министру королевского двора, под управлением которого находился департамент Парижа. Шарль настаивал, что полет был делом чести: он не мог нарушить обещание, данное обладателям билетов, и скорее покончил бы с собой, чем подвергся такому позору. Кроме того, успех был гарантирован научными расчетами. Столкнувшись с другой опасностью – возможностью вызвать гнев возбужденного общественного мнения, – Бретейль при поддержке герцога Шартрского позволил провести «эксперимент».

Все началось со сцены, которая привела публику в восторг. В качестве жеста примирения Шарль пригласил Монгольфье перерезать ленточку и запустить пробный воздушный шар, чтобы проверить направление ветра. Это был великолепный день. Два navigateurs aériens (воздухоплавателя), сидевших в «гондоле», подвешенной девятью футами ниже шара, медленно поднялись в воздух, размахивая белыми флагами, а затем исчезли из виду[459]. Полет продолжался два часа – за это время удалось преодолеть 22 мили [35 километров]. После приземления в поле близ Неля к северу от Парижа Шарль самостоятельно преодолел еще две мили и достиг высоты 9800 футов [3000 метров], где у него так сильно заболели уши, что он выпустил немного «воспламеняющегося воздуха» с помощью клапана и снова успешно приземлился. Арди наблюдал за полетом с одной из точек на набережных Сены, которые были плотно забиты людьми от Нового моста до Дома инвалидов. Помимо публики в саду Тюильри, воздушный шар хотя бы мельком наверняка увидели более ста тысяч парижан, а слышали о нем практически все горожане[460]. К тому моменту, как Шарль вернулся в Париж, poissardes – базарные торговки, которые по традиции приветствовали членов королевской семьи и важных персон, – уже заготовили в его честь цветы и песни. После возвращения Шарля его встретил Лафайет, доставивший аэронавта на триумфальный прием к герцогу Орлеанскому, который следовал за летящим шаром верхом, а когда Шарль покидал Пале-Рояль, толпа понесла его на плечах обратно к карете Лафайета. Так ученый-физик впервые стал народным героем.

Вот лишь один из множества стихов, выражавших всеобщее воодушевление:

Vraiment chacun s’embarrasse

D’honorer Charles en ces lieux;

Sans nous, il a marqué sa place

Entre les hommes et les dieux [461].

Воистину, здесь все увлечены

Чествованием Шарля;

Без нас он занял подобающее место

Между людьми и богами.

После того как воздушный шар был спущен и свернут, состоялось факельное шествие, во время которого его пронесли от предместья Сен-Дени до площади Победы под одобрительные возгласы людей, выстроившихся вдоль улиц.

С тех пор страсть к воздушным шарам стала неукротимой. Их изображения появлялись повсюду – на гравюрах, мебели и шляпах, в виде пышных рукавов, причесок, конфет и резных игрушек. Франклин, своими глазами видевший первые полеты, на вопрос о том, в чем польза воздушных шаров, ответил со свойственным ему остроумием: «Пока это новорожденный младенец. Он может стать идиотом, а может и остроумным человеком. Подождем, пока он достигнет возраста, когда полагается получать образование»[462]. Распространился слух, что проектируется воздушный шар, способный поднять дом. Теперь король был готов оказать поддержку полетам с людьми и даровал Жаку-Этьену Монгольфье статус рыцаря ордена св. Михаила, а также назначил пенсионы в размере 2000 ливров Шарлю и по 1000 ливров Пилатру и братьям Робер.

По мере того как полетов совершалось все больше, энтузиазм публики перерастал в неистовство. Сотни тысяч парижан наблюдали, как люди поднимались в воздух на великолепных, красиво декорированных и раскрашенных шарах. Зрители ахали, замирали от страха, аплодировали, подбадривали, плакали, а иногда и падали в обморок[463]. Согласно одному сообщению, полеты особенно трогали простонародье, а одна женщина, видевшая, как надували и запускали воздушный шар, сказала, что в этот момент ощутила, будто присутствует у истоков Вселенной: «В тот день она поверила, что рядом с ней происходит рождение творения, что она видит, как материя отделяется от хаоса, обретает форму, растет, становится одушевленной и превращается в звезды»[464]. Наука представила светскую версию мифа о сотворении мира: воздушные шары демонстрировали, как материю можно приводить в движение, а человек может управлять силой, заставляющей шар лететь. Соглашались ли с таким мнением прочие зрители, сказать невозможно, однако церковь все это не одобряла. По сообщению одного из нувеллистов, священники считали воздушные шары «дьявольским» изобретением и опасались, что полеты с людьми подорвут веру в чудеса наподобие вознесения Христа[465].

Одновременно до парижан доходили сведения, что этот энтузиазм грозит выйти из-под контроля. По всей стране начали запускать воздушные шары – «монгольфьеры», «шарльеры», «робертины» (в честь братьев Робер) и другие самодельные устройства, по большей части без людей, – и по мере распространения этой моды происходили несчастные случаи. В октябре 1784 года маленький воздушный шар, использовавшийся для развлечения толпы на площади Сен-Лоран, врезался в вольер с дикими животными, которые участвовали в цирковых представлениях, в результате чего чуть не сгорела вся ярмарка[466]. Еще один полет, состоявшийся в мае того же года, завершился аварийной посадкой в Страсбурге, которая привела к пожару, хотя оба воздухоплавателя спаслись. Первого мая правительство запретило все несанкционированные полеты, но это не смогло остановить стремление «аэронавтов» к славе, почету и даже деньгам, поскольку большинство из них продавали билеты на места с хорошим обзором на стартовой площадке. Когда 3 мая в Бордо в последнюю минуту отменили полет с людьми, зрители устроили беспорядки – два человека погибли, пришлось вмешаться солдатам, и двое участников столкновений были повешены[467].

Еще более масштабный, хотя и не столь фатальный по своим последствиям бунт произошел в Париже 11 июля. Некий аббат Миолан (чье имя неизвестно), читавший публичные лекции по физике, объявил, что сконструирует самый большой в мире воздушный шар высотой в сто футов [30 метров] при полном надуве и будет использовать его для проведения научных измерений на большой высоте. Заплатив три ливра, парижане могли попасть на огороженную площадку в Люксембургском саду и наблюдать оттуда за взлетом. Собралась огромная толпа, ожидавшая, пока Миолан, старавшийся изо всех сил, наполнит свой «монгольфьер» горячим воздухом. В конце концов ему пришлось отказаться от этой затеи, и городские стражники, охранявшие территорию, объявили, что мероприятие отменяется. После этого толпа, к которой присоединилось еще больше разъяренных зрителей, собравшихся за пределами Люксембургского сада, ворвалась на стартовую площадку. Воздушный шар был разорван в клочья, его останки свалили в кучу вместе с инструментами Миолана и четырьмя сотнями стульев и подожгли – гигантский костер горел на протяжении четырех часов. Стража оказалась не в состоянии сдержать насилие, поэтому восстанавливать порядок в итоге пришлось трем десяткам верховых солдат, которые